К вечеру я уже больше не мог находиться дома. Пошел в кино и посмотрел “Анни” (признак глубокого отчаяния). Съел две огромные упаковки попкорна, три шоколадки “Баунти”, одно шоколадное мороженое, два хот-дога, четверть фунта девонских ирисок и выпил коктейль. Завтра все это вылезет на моей физиономии, но мне плевать. Даже когда кожа у меня относительно чистая, никаких перемен в моей жизни не происходит: женщины не начинают льнуть ко мне, а мужчины, похоже, и вовсе не замечают моего существования. Что со мной не так? Изо рта дурно пахнет? Или надо пользоваться дезодорантом для подмышек? А может быть, я не умею одеваться? Не перестать ли покупать ботинки из кожзаменителя? Я проходил мимо паба, он был битком набит неотесанными мужланами; они смеялись, и хлопали друг друга по спине, и доверительно беседовали о своих мужских штуковинах. Боже, как я им завидовал! Всем им глубоко плевать на будущее английской поэзии.
Я никогда не был в пабе один. У меня такое чувство, будто мне туда вход воспрещен. Нормальный ли я мужчина? Возможно, я бисексуал? Неужто я скоро начну покупать бельишко в дамском отделе?
Воскресенье, 15 октября
Как я смеялся над вчерашней записью по поводу моей сексуальности! Я никогда не смогу носить женское белье. Его гладить замучаешься – все эти оборки и кружева! Роки не носит трусов – ни коротких, ни длинных. Он носит ремешки. Вчера на трубе в ванной сушилось с десяток ремешков, и все равно нашлось место для Пандориной майки размера XXL с надписью “НЕТ ПОДУШНОМУ НАЛОГУ”.
Среда, 18 октября
Сестра Джулиана – адвокат, ее зовут Давина Беллинг. Она сообщила Джулиану, что его брак с Пандорой может быть аннулирован на основании отказа обеих сторон исполнять супружеские обязанности. Пандоре придется пройти медицинское освидетельствование, дабы получить справку о том, что она все еще девственница. Давина Беллинг ведет дело не бесплатно, хотя брату она сделала десятипроцентную скидку. По словам Джулиана, причина в том, что пятнадцать лет назад он сбросил со скалы ее любимую куклу. Боже мой! У женщин определенно долгая память. Сегодня мистера Хонеккера, председателя восточногерманской коммунистической партии, выгнали с работы. Восточных немцев уже тошнит от него. Они хотят разрушить Берлинскую стену. Бедные глупые идеалисты! При их и моей жизни стена будет стоять как стояла.
Четверг, 26 октября
Штык погиб, его переехал молочный фургон. Берт позвонил мне утром на работу. К счастью, Браун вышел в туалет, и я знал, что он пробудет там не меньше пятнадцати минут, потому что он прихватил с собой “Дейли телеграф”. Я обещал приехать на выходные и лично похоронить Штыка в крошечном саду Берта. До моего приезда Штык останется в холодильнике ветеринарной клиники. Пандора страшно расстроилась, услыхав новость. Это нас сблизило, ненадолго.
Найджел Лоусон, министр финансов, подал в отставку. Он поругался с миссис Тэтчер за завтраком. Лоусон ревнует к некоему Алану Уотерсу, который отирается вокруг кабинета. Джон Мейджор получил работу Лоусона. Оказывается, отец Мейджора метал ножи в цирке. Уж не метнул ли сынок нож в спину Лоусону? Ха! Ха! Ха!
Пятница, 27 октября
Роки сломал сосновую кровать Пандоры. Она страшно разозлилась. Роки уже нанес изрядный ущерб нашему жилищу: диванные пружины растянулись, а шкафы лишились ручек. Малый не понимает, насколько он силен. Чайные ложечки крошатся в его пальцах. Шторы и гардины валятся на пол. Двери слетают с петель.
Суббота, 28 октября
Вместе с Пандорой мы забрали из ветеринарной клиники ящик с глубоко охлажденным телом Штыка. Затем поехали на такси в бунгало Берта, где нас дожидались моя мать и миссис Брейтуэйт. Берт был в костюме, который он надевал на собственную свадьбу. Видно было, что он плакал: его глаза и нос приобрели цвет сиропа от кашля (“Холлс”). Пока остальные пили чай, я вышел в сад копать могилу. Лопаты,
В дверях показался Берт на инвалидной коляске и гаркнул:
– Поддай жару, лентяй паршивый! Штык уже начал подванивать.
Я проклял тот день, когда впервые увидел Берта. Знакомство с ним не принесло мне ничего, кроме огорчений. Из-за него я провалился на экзаменах в университет. Пока мои одноклассники зубрили под складными настольными лампами, я срезал Берту мозоли или сдавал за него пустые бутылки. Почему, господи? Почему мне так не везет?
Как бы то ни было, яму я вырыл. Втроем мы кое-как вывезли Берта в сад.
– Будто артснаряд взорвался, – принялся ругаться Берт. – Я хотел настоящую прямоугольную могилу!
Я задыхался от гнева, но промолчал, однако глаза мои наполнились слезами – слезами жалости к себе. К счастью, Пандора приняла эту влагу за знак скорби по Штыку. Она сжала мою руку и шепнула: