Сказать о семье преподобного, что ее отличала приверженность православным традициям предков, мало. Эзнепидисы были живой малой церковью: утром и вечером они молились перед семейным иконостасом, а после все клали земной поклон. И не только на утреннюю и вечернюю молитву, как на поверку в строю перед Богом, подобно воинам Христовым – с воинством своих семейных сравнивал папа Продромос, – вставали они от мала до велика, но и всегда, когда являлась нужда: заболел ли кто, или покидает дом для дальней дороги, или старших застало в поле ненастье, – те, кто в доме, прибегали к молитве прежде всех других действий и рассуждений. Не мог не сохранить в своей детской душе Арсений призыв отца помолиться о здравии тяжело заболевшего маленького Луки: «Пойдемте, – позвал домочадцев Продромос, – попросим Бога, чтобы Он либо исцелил его, либо забрал к Себе, избавив от страданий». Малыш Лука через несколько дней выздоровел, а Арсений, да и все в семье, убедились в который раз в силе молитвы.
К тому же Арсений научился и другим передавать бесценный опыт искреннего и решительного обращения к Богу. Однажды страшный ливень застиг родителей вдалеке от дома, на полевых работах, и младшие брат с сестрой заревели от страха и переживаний за маму с папой. Арсений привел их к иконостасу просить Христа остановить потоп. Детям не пришлось долго просить: только они преклонили колени и стали уговаривать Бога, как бедствие прекратилось.
О преподобном Арсении, тогда еще не причисленном к святым, но благоговейно почитавшемся в домах многих фарасиотов, у Эзнепидисов вспоминали постоянно. Он как будто жил в семье, незримо участвовал во всех ее делах. С ним советовались, его имя не сходило с уст, когда приходили родственники или друзья. А о своем крещении и наречении именем Арсений мальчик слышал так часто, что рассказ этот стал для него подобием прочного камня, на котором только и могла выстроиться будущая жизнь. Возможно, ребенком Арсений не понимал значения того благословения и таинственного напутствия – как бы запаса пищи и света в путь, – что дал ему святой Арсений Каппадокийский, крестив его, подарив свое имя и поминая в молитвах и при жизни, и по кончине. Но знание того, что Хаджи-эфенди пожелал оставить после себя преемника, то есть наследника-монаха в его лице, сопутствовало Арсению-младшему изначально. Это знание ждало в нем срока, чтобы выйти на свет, стать твердым решением и в молодые годы привести его в монастырь. Арсений и монахом, но и прежде – мальчиком и юношей, – никогда не терял духовной связи с фарасским светильником. И ныне для многих православных они неразлучны – святой наставник и святое чадо. И на иконах, что пишут сегодня в Греции, они встретились: старший старец стоит, а младший старец опустился перед учителем на колени и слушает, стараясь не проронить ни слова.
Мастерская заботливого и строгого отца; взывающее к совести терпеливое воспитание матери, учившей детей ласково или с болью, но не дававшей подзатыльников; тихие беседы бабушки, вручавшей внуку самое дорогое, – все помогало чуткому ребенку понемногу познавать себя. «Мой отец, – замечал впоследствии преподобный Паисий, – любил меня за мастеровитость, за умение управляться с разными инструментами, а мать (и здесь проявляется особая взыскательность преподобного к своей душе) – за ложное (вероятно, наружное) благочестие».
Несомненно, всякий человек, подрастая, кому-то подражает, причем будто невольно (потому что воля еще совсем не крепка) – по той естественной причине, что всему в жизни мы учимся, повторяя за старшими. Как же велика ответственность старших перед Богом за судьбы младших!
В судьбе преподобного Паисия события и обстоятельства сложились так, что он, приняв близко к сердцу беседы с бабушкой об Отроке Иисусе, помогавшем приемному отцу-плотни-ку, захотел подражать Ему, помогая родному отцу в столярном ремесле. Матери Божией он подражал, взирая на чистоту и самоотверженность родной мамы, неутомимой Евлогии. И было еще нечто, к чему удивительным и упрямым образом влеклось сердце мальчика, – это подвиги святых. Читая о них, Арсений безотлагательно стремился подражать их вере и мужеству; и не мог он не радоваться тому – по-своему, конечно, как ребенок, – что мир никак не мог отлучить этих избранников от любви к ним Бога и от их ответной любви к Богу, согревавшей их изнутри и делавшей несокрушимо счастливыми.
Раннее утро. Желание подвига