В январе 1855 года в редакции некрасовского журнала «Современник» появился молодой писатель-костромич, который сразу же привлёк к себе внимание петербургских литераторов. «Трудно себе и представить более полный, цельный тип чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала, чем, тот, который явился в Петербург в образе молодого Писемского, с его крепкой, коренастой фигурой, большой головой, испытующими, наблюдательными глазами и ленивой походкой, – писал о первом впечатлении Павел Васильевич Анненков. – На всём существе его лежала печать какой-то усталости, приобретаемой в провинции… С первого взгляда на него рождалось убеждение, что он ни на волос не изменил обычной своей физиономии, не прикрасил себя никакой более или менее интересной и хорошо продуманной чертой, не принарядился морально, как это обыкновенно делают люди, впервые являющиеся перед незнакомыми лицами. Ясно делалось, что он вышел на улицы Петербурга точно таким, каким сел в экипаж, отправляясь из своего родного гнезда. Он сохранил всего себя, начиная с своего костромского акцента (“Кабинет Пан
П. В. Анненков, закоренелый западник, человек утончённой, но книжной культуры, столкнувшись с Писемским, не случайно останавливался, много и долго думая… о себе! Ему ярче, чем кому-либо другому, бросались в глаза оригинальные черты Писемского – человека и художника, черты, которых сам мемуарист был лишён. Ту же самую «почвенную» цельность Писемского остро чувствовал и другой человек из западнического лагеря, Василий Петрович Боткин. В письме к Некрасову от 27 ноября 1855 года он писал: «Мир Ермила (ироническая кличка, данная Писемскому –
На первых порах Писемский оказался в редакции «Современника» человеком желанным и долгожданным. Ведь именно в это время Некрасов закончил работу над поэмой «Саша». С горькой иронией говорил здесь Некрасов о людях, не лишенных таланта, но обладающих книжным знанием жизни:
Писемский привлек Некрасова как цельный тип вышедшего из глубин народной жизни провинциала.
Детские и юношеские годы