Все венецианские карты восходят к одной известной римской карте острова, автором которой был Птолемей. Уж он-то хорошо знал, что древние гортинские подземелья возникли задолго до римской власти на острове.
И это именно он действительно первый однозначно отмстил на своей карте эти подземелья как лабиринт, а не поэт Клавдиан, по ошибочному мнению Краузе.
И не столь уж важно, что первоначальная форма подземною лабиринта могла быть искажена более поздними работами. Важно, что с древности предание Крита именно в Гортине помешало сооружение Дедала.
Однако это нисколько не умаляет сакральной роли дворцовых построек и отнюдь не отменяет их глубинную связь с подземным сооружением, где обитал Минотавр.
Рисунок лабиринта с критских монет не совпадает со сложной сетью подземных ходов Гортины. Но это говорит лишь о том, что монеты несли древний символ, принесенный с северной прародины и примененный к новой реалии — сложному подземному сооружению Дедала, в основе которого, впрочем, мог лежать древнейший односпиральный лабиринт, усложненный дополнительными ложными ходами.
Исследователи сюжета о Минотавре считают, что его происхождение можно связать с символикой царской власти, обрядами посвящения и наследования харизмы царствования. Возможно, миф отражает отголоски древних обрядов передачи царской власти в рамках традиций обычного права.
Здесь очень важно напомнить, что на Крите солнце, равно как и божество эллинов — Зевс, почиталось в образе быка. Таким образом, и на далеком юге арийцы сохранили основную метафизическую идею лабиринта как жертвенного алтаря, посвященного солнцу. Можно лишь предполагать, что человеческие жертвоприношения явились уже следствием влияния автохтонного населения региона, принадлежавшего к южным потомкам Иафета, к средиземноморской расе.
Итак, если на Крите во времена царя Миноса совершались жертвоприношения солнечному божеству с головой быка, то все это лишний раз убеждает нас в правильности вывода о том, что в глазах древних поселенцев Севера лабиринты были одновременно и путем в страну мертвых, и алтарями божественному солнцу. Ведь но убеждению предков эллинов, живших в северных широтах, солнце ночью сходило и освящало царство мертвых и, пройдя сложным подземным путем, возвращалось на свои небесные дороги.
Само слово лабиринт, labyrinthus, по остроумной догадке первооткрывателя минойской культуры Крита Артура Эванса, этимологически связано с labrys, лабрисом — двухлезвийным топором — неотъемлемым атрибутом Зевса, сакральным символом, выражавшим принцип единства царской власти в ее светской и духовной ипостасях у древних арийцев. Здесь мы можем вспомнить и имя царя — основателя великой державы хеттов в Малой Азии во II тысячелетии до Р. Х. Ведь действительно примечательно, что царя звали Лабарна! Его имя поразительным образом созвучно с именем священного стяга равноапостольного царя Константина — Лабарумом.
С некоторой долей условности, учитывая, что в некоторых языках литера «б» могла заменяться буквой «в», мы можем продолжить ряд сопоставлений с именем славянского вождя VI века, противника аваров — Лавриты. Имена эти, по крайней мере, заставляют нас искать смысл слов labris и labyrinthus в области древних индоевропейских наречий и языков, а не в древнеегипетском.
Возьмем древнеармянский язык. Писатель древности Епифаний Кипрский свидетельствовал, что сыновья и внуки Ноя числом семьдесят два человека, ставшие прародителями всех известных позднее исторических народов, двинулись заселять пустующую землю с горы Лубар из пределов Армении, из района горы Арарат. Издатель Епифания Петавий полагал, что название сей горы происходит от армянскою глагола labar, имеющего общее значение «исход». Страбон называл эту гору Нибар. С Лубара люди переселяются в долину Сеннаар. Итак, «лабар» — это исход, выход. Разве не здесь ключ к загадке слова «лабиринт». Лабиринт и мог восприниматься как исход, выход за пределы видимого материального мира. В этом древнеармянском слове нам следует искать и разгадку связи между словом «лабар», лабиринтами и священным знаменем Лабарум! Ведь и Крестный символ на этом знамени указывал ветхому миру совершенно новый Исход.
Мы уже видели, что минойская культура возникла на Крите в момент, когда сюда пришли первые индоевропейцы Средиземноморского региона: карийцы. ликийцы и, возможно, им родственные пеласги. Сейчас филологи сходятся во мнении, что само слово «лабрис» — двойная секира — происходит из древнего языка ликийцев. или лидийцев, также возможных выселенцев с Крита в Малую Азию. В древнем греческом языке «лабрис» звучал как «лаврис».
Ну, как тут опять нам не вспомнить князя славян, давшего в VI веке гордый ответ аварским послам, Лавриту! Давай те разберемся с ликийцами. 11арод