– Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш, оглаш-ш-шенная! Не треба! – прошипел мой Внутренний Обшикатель. – Какая, понимаеш-ш-шь, дичь!
– Приступай к оглашению, оглашенная! – твердо изрек я. – Аз – го-голоден и ж-ж-жажду пищ-щ-щи: ежели не телесной, то хотя бы духовной!
– И-го-го! И-го-го! Тольки вот чего-го: я буду оглашать его-го нескольки превратно, хорошеньки порывшись в памяти. Ничего-го?
– О-го-го! Ничего! И чего, сочиненьица-то – твоего?
– И-го-го! И-го-го!
– Вот это о-го-го, Пегашища!
– Ма... ма... мадригал – порывшись? Мадрига... га... га... гал – превратно? Не треба! Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш, оглаш-ш-шенная! – прошипел мой Внутренний Шикатель. – Какая, понимаеш-ш-шь, дичь!
– Приступай к оглашению, оглашенная! Швидче! – твердо изрек я. – Аз ого-голодал, ёшкина кошка!
– И-го-го! И-го-го! Ну так вот чего-го: «Но возвратимся же к герою. // Не стыдно ль заниматься нам // Так долго шапкой с епанчою, // Ивана поруча судьбам? // Свершив с портными бой жестокий, // Поехал он в дремучий лес; // Пред ним открылся путь широкий // При блеске утренних небес».
– Я же извещ-щ-щал, щ-щ-що не треба! – прошипел мой Внутривенный Извещ-щ-щатель. – Я же говорил, понимаеш-ш-шь: дичь!
– Ах, Пегашуля, премного благодарю! О, да! Да, да, да! Какая бесподобная, дивная ода, однозначно! – мягко изрек я. – А главное, какой тонкий, какой сочный реализьмышек, ёшкина кошка! Ах, энто как раз про меня и сей лес, всё чин чином! Кто сочинил? Жуковский?
Пегашечка надулась как мышь на крупу и прикусила язык, зато мой Внутренний Голосище – а он оплошавших, чертищ, на дух не переносит – презрительно прошипел:
– Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак! Значительно более подробное о поэзиях следует иметь представление! Лермонтова не расчухал, голова два уха! Ф-ф-фи-и-и!
Надувшаяся как мышь на крупу Пегашечка клацнула зубами и совершенно лишилась языка, зато я презрительно прошипел моему Унутреннему Голоску:
– Ну ёшкина кошка! Да цыц-ка ты, ня чуць ничога, ни гамани, Гошка!
Тута мой Внутренний Голосище – а он сатане в дядьки годится – возвышает свой голосище:
– Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак! Фиг с ней, с лошадкой и ее стишками, больше она их не продекламирует! Езжай, Иван, поживей по лесной дороге в чащу, всё дальше и дальше, ищи, понимаешь, дичь! И не вздумай сбалакать: «Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш!»
Ну, я и еду: день и ночь, день и ночь, однозначно! Прислушиваюсь, как ветер, по выражению поэта (неужели – Надсона?), «звоном однотонным // Гудит-поет в стволы ружья»: «Ш-ш-ши-и-иш-ш-ш!» Еду я швидко по лесной дороге дальше да и бормочу себе под нос:
– Люди Иван, и я Иван: Иван в России – больше, чем Иван! Ну хватит всё о себе да о себе, надобедь молвить и о людях! А что люди? Люди – как люди! Люди Иван, и я Иван; люди в ружье – и я в ружье! Ружье дорогой товарищ! С ружьем ничего не бойсь: небось пронесет! Ружье всему делу голова! Русский человек без ружья не живет! Пиф-паф! Пиф-паф! Пиф-паф! Русский человек без пальбы не живет! Пальба – всему делу голова! Пиф-паф! Пиф-паф! Пиф-паф!
Туто мой Внутренний Голосина – а его сам сатана пестовал – возвышает, понимаешь, голосину:
– Ну вот, Иван! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не дурак! Вишь, двых трудолюбивых портных обидел: без заработка оставил! А ведь портной в России – больше чем портной: он – надежа макроэкономики! Как тебе не стыдно, Иван!
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран! Иван – баран! Иван – баран!
– Отстань, не голцы, помолцы! – говорю я ему. – Я мысль из-за тебя потерял!
– Какую такую мысль?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – барон! Иван – барон! Иван – барон!
– Отстань, не гукай, молцы, ни гугу! Я думу думаю!
– Какую такую думу?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран… Барон – баран… Барон – баран…
– Отстань, не гами тут, разгамишь всех, уснуть не дашь! Я вывод делаю!
– Какой такой вывод?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Иван – баран… Иван – баран… Иван – баран…
– Слюхай, штё рецяю, Гоша! А вывод мой таков: Иван без ружья – баран, а с ружьем – Иван! И даже Иван Иваныч. И даже – подумать страшно! – Иван Иваныч, барон де Баран, однозначно!
Туто-с мой Внутренний Глаголос – а он сатане в дядьки годится – подает свой глаголос:
– Ну вот, Иван! Умный бы ты был, Ивашка, человек, – кабы не баран! Вишь, двых работящих портных обидел: ружьем, понимаешь, застращал! А ведь портной в России – больше чем портной: он – опора макроэкономики! Как тебе не стыдно, Иван!
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет:
– Ружье – старье! Ружье – старье! Ружье – старье!
– Отстань, не голцы, помолцы! – говорю я ему. – Я мысль из-за тебя потерял!
– Какую такую мысль?
А сам на ромашке гадает, лепестки рвет – и где он ее только зимой достал, ромашку-то? – да шепчет: