Читаем Славное море. Первая волна полностью

— Там не только сапоги шьют, а для тебя, наверно, и канцелярскую работу найдут.

— Это, пожалуй, неплохо, — согласился Геннадий.— Словом, смотря какая работа.

— В отдел кадров пойдем вместе, — предупредил Митя. — Несмелый ты. Сунут тебя куда-нибудь на за­дворки, а я тебе помогу хорошее дело подобрать.

Веселый, общительный, Митя действительно мог хо­рошо помочь при разговоре в отделе кадров, и Гена согласился.

Кожевенный комбинат, крупнейшее предприятие Леногорска, находился недалеко от новой электростан­ции.  Собственно,  новая  электростанция,  кожевенный комбинат и еще лесозавод и составляли собой крупный пригород со своей планировкой улиц.

К Леногорску вели только два пути: водный и воз­душный. По какому бы из них ни прибыл человек, он прежде всего видел высокое белое здание электростан­ции, дымящуюся трубу кожевенного комбината. Потом сразу открывались белые, под стать электростанции, дома жителей пригорода. Он был как бы авангардом Лсногорска.

Гена и Митя отправились на комбинат вскоре после гудка. Трудовой день уже начался. На просторных, за­литых северным солнцем широких улицах в эти часы становилось безлюдно и тихо. Рабочие уже стояли каж­дый у своего дела. По улице спешили только запоздав­шие служащие. И лишь временами тишина нарушалась гулом самолетов да гудками пароходов: пригород оди­наково близок и к аэропорту и к речной пристани.

Когда затихал самолет или гудок парохода, было слышно, как щебечут ласточки и звенят в воздухе стре­мительные стрижи.

Проследив за полетом стайки стрижей, Гена поду­мал, что он теперь будет видеть это каждый день, в один и тот же час. По этой самой улице с белыми домиками он станет спешить на работу, вежливо раскланиваться со знакомыми, говорить с ними о делах.

И уже не юношей, только что вступающим в жизнь, I взрослым человеком почувствовал он себя сейчас и опого шагал твердо и широко...

А Митя, семенивший рядом мелким шажком, без умолку поучал:

— Если в контору управления комбината не возь­мут, то рвись к станку. Заработок там роскошный.

— Нам сейчас не до роскошного. Только бы на харчи да на одежду.

Неожиданно на дороге встретилась Антонина Пет­ровна.

— Куда разогнались так рано? Я думала, отдыхать будете.

— Кому как... — начал было Гена. Но Митя его опередил.

— Идем работу искать.

— И ты тоже?

— Нет, я в институт. Это для Гены работу найти надо.

— А куда решил пойти? — обратилась учительница к Гене.

— На кожевенный комбинат, — сказал он весело, будто вопрос о приеме его на комбинат уже решен.

— Что ж, это хорошо, — улыбаясь ему, похвалила Антонина Петровна. — Оттуда много больших людей вышло. Председатель горсовета работал там, министр коммунального хозяйства оттуда. Недавно рабочие ком­бината ездили на Всемирную конференцию сторонников мира. Желаю тебе успеха, Серов.

Антонина Петровна обоим подала руку, как бы при­знавая в них самостоятельных, взрослых людей.

— До свидания. Как устроишься, Гена, зайди, по­говорим.

И ушла своей легкой походкой, словно уплыла по широкой улице.

Встреча с учительницей обрадовала Гену. Ему поду­малось; что это сулит удачу. Настроение поднялось.

В узком темноватом коридоре конторы комбината они быстро нашли дверь с надписью: «Отдел кадров». В коридоре стояла тишина, пахло кожами, дубильным экстрактом.

Гена легонько постучал и, не дожидаясь ответа, смело открыл дверь.

Вошли в большую комнату с двумя широкими   ок­нами. Невысокий, выкрашенный в коричневую краску барьерчик делил комнату на две равные части. Перед­ний часть была почти пустой. Только у одной стены СТОЯЛИ два узеньких деревянных дивана. За барьерчи­ком тесно сдвинуты друг к другу два стола. На одном СТОЯЛИ телефон, чернильный прибор, лежал большой лист гладко отполированной кожи. Но никто за этим столом не сидел.

За столом попроще, покрытым зеленым сукном, работал сухонький старичок, в очках со скромной металли­ческой оправой. Справа от него лежали три переплетен­ных скоросшивателя, слева стоял ящик с какой-то кар­тотекой.

Старичок взял скоросшиватель, на котором было написано: «Дело № 316». Что-то подписал в этом «деле» и отнес в стоящий в углу желтый канцелярский шкаф.

Дверь шкафа осталась не закрытой. Гена увидел полки, тесно заставленные пухлыми скоросшивателями. И догадался, что это личные дела рабочих комбината.

— Мы к вам хотим поступить, — первым заговорил Гена. — У вас набирают сейчас на работу?

— Работа есть, — неторопливо сказал старичок. — Дело у нас большое. Тут много народу надо.

Он снял очки, протер их маленьким синим платоч­ком и, надев, внимательно осмотрел ребят.

— Грузчики нам нужны. Человек шесть возьмем. Митя критически поглядел на  Гену. Тот был невы­сок, узкоплеч и в грузчики, понятно, не годился.

— Не подходит, — сказал Митя.

— Да, это вам не подойдет, — согласился старичок.— 11г физкультуриетые вы.

— А еще кем можно?

Огорченный первой неудачей, Гена все же  не   хотел одить, надеясь хоть как-нибудь зацепиться на комбинате.

— Разнорабочие по двору нужны. Одного дворника возьмем.

— И это нам не подходит, — категорически отказал­ся Митя.

— Зря чураетесь работы. У нас всякий труд по­четен.

Перейти на страницу:

Похожие книги

О, юность моя!
О, юность моя!

Поэт Илья Сельвинский впервые выступает с крупным автобиографическим произведением. «О, юность моя!» — роман во многом автобиографический, речь в нем идет о событиях, относящихся к первым годам советской власти на юге России.Центральный герой романа — человек со сложным душевным миром, еще не вполне четко представляющий себе свое будущее и будущее своей страны. Его характер только еще складывается, формируется, причем в обстановке далеко не легкой и не простой. Но он — не один. Его окружает молодежь тех лет — молодежь маленького южного городка, бурлящего противоречиями, характерными для тех исторически сложных дней.Роман И. Сельвинского эмоционален, написан рукой настоящего художника, язык его поэтичен и ярок.

Илья Львович Сельвинский

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза
Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза