К вечеру мы добрались до указанной нам чайханы. Жители, словно цементом скреплённые чаем с полом и с мисками, которые они называют «пиалами», долго не отвечали нам. Наконец они засвидетельствовали, что под ними находится подвал, а в нём, — кто в этом уверен, — архив.
Чистейшая правда, но у этого таинственного архива нет определённого местопребывания! Кое-где на стенках подвала мы разглядели несколько расплывшихся листочков, да в углу таяло кое-что похожее и на бумагу, и на снег, и на какие-то замысловатые инфузории, а может быть, и на головную боль.
Мы вышли наружу и спросили чайханщика: не имеет ли он обыкновения разжигать архивом самовар. Он ответил, что правильное движение тепла зависит от правильного топлива, а там написано такое, что и самовары тухнут! Я твёрдо знаю, что он не лгал. И спросил его: а сколько же автомобилей увозило отсюда архив Института. Он ответил с той же достоверностью, что увозил один ослик, да и тот вёз телегу не потея.
…Мы выскочили в центр старого распорядка.
Перед нами находилось изящное зданьице, похожее на разбитую бутылочку для вспрыскивания духами. Здесь выдают набор той сотни удостоверений, которые потребуются в вашей жизни. Вернее, — выдавали когда-то. Теперь здесь — швейная фабрика. Она строчит, строчит…
— Какой архив? Сказки? Местком потребовал их увоза. Там одни неприличности, а у нас молодые девушки работают…
— Где же он, боже!
— Да никак местком его на Курсы Акробатического Мастерства отправил. Там подстилка для прыжков нужна…
Потеряв всё столичное достоинство, мы центробежно устремились к Курсам. Вот и вывеска Курсов с буквами вишнёвого цвета.
— Сюда нельзя, граждане. Здесь — лазарет и никаких архивов.
— Дайте нам коменданта!
— Я — комендант. Что вы орёте! Архив? Архив затребован в Шейхантаур. Гражданин, если вы не знаете, где Шейхантаур, то я кормовое довольствие получаю не для того, чтобы вам указывать таковой.
Мы стоим посреди улицы и чувствуем себя достойными всяческого порицания.
— Все мои рассуждения, — говорит Андрей Вавилыч, — сводятся к следующему заключению. Шейхантаур! Там, по старинному преданию, вышел, закончив своё путешествие по подземному царству, Александр Македонский…
Какой-то прохожий с лицом матовым и словно бы навощённым остановился возле нас и решил, — почему, не знаю, — соблюсти приличия. Он сказал:
— Вы ищете «Александра Македонского?» А вон же он, в Шейхантауре! Повернёте направо и уткнётесь в Шейхантаур!
И он пошёл от нас. И ветер мотал его шинель, по всем признакам уже трижды пропитую своими владельцами.
— Ба-а! — воскликнул Андрей Вавилыч. — Да он говорит о кинофабрике, где снимается «Александр Македонский». И сюда же ехал длинноногий консультант!..
— И оттуда же вышел, — подхватил я, — тот красавец в золотом шлеме, которого мы встретили. Это просто актёр, играющий роль великого полководца, обнашивает свой костюм!
Глинобитная стена с проходной будкой и зелёной низенькой дверью охраняла высокие замыслы знаменитых кинематографистов. Мы вошли в проходную, но оказалось, что нас никто не вызывал, и, значит, на фабрике нам делать нечего. Мы согласились с проходным сторожем и пошли дальше.
Под куполом мечети был проход. Из него пахло шашлыком, резиной, протухшей водой, заграничным коверкотом. Мы вошли в проход и сделали несколько шагов. Шашлык жарили в крошечной лавочке, но выдавали его по большим специальным ордерам Наркомата Пищи и Вина. Резиной несло от сапожника, который расположился возле озерка, величиной с письменный стол. Озеро, разумеется, пахло водой. Что касается материи, то возле озера находилась дирекция кинофабрики, куда можно было войти и без пропуска и без надобности.
Андрей Вавилььч приказал нам ждать и вошёл в дирекцию один.
Он вернулся быстро.
Мы обогнули здание дирекции и уперлись во что-то фанерное, являющееся, по-видимому, частью древнего замка. Андрей Вавилыч провёл пальцем по фанере, и сквозь толстый слой краски мы разглядели строчки. Андрей Вавилыч прочёл вслух:
— «И здесь Искандер Двурогий сказал жене своей Роксане…» Затем Андрей Вавилыч сказал:
— Вот и всё, что осталось от архива Сказки. Архив оказался бесхозным, и им оклеили фанеру декораций.
Наверное, я буду вечно изумляться Андрею Вавилычу. Мы, войдя в номер, от усталости свалились где попало, а он сел за письменный стол и стал что-то вычислять. Немного спустя он сказал:
— Откиньте смущение, если недоумеваете и плохо разбираетесь в моих действиях. Вы ещё слабо доверились мне, и я замечаю у вас колебание. Возьмём Хоржевского. Что я в нём замечаю? Он считает себя выше меня и думает, что без меня больше принесёт пользы обществу. Но он должен понять, — и поймёт! — что его интеллект давно подавлен моим. Всё, что он будет теперь делать самостоятельно, — обречено на гибель. То же самое с Бринзой. Вера в целесообразность моей воли требует послушания и полного подчинения мне. Когда у вас явится такая вера, вы спасены! Все мои предостережения будут вам на пользу, и вы процветёте.