Это продолжалось несколько дней. Вдруг Лоре начал выказывать большое нетерпение к отъезду, хотя Дач почти готов был думать, что он отказывается от экспедиции, а вместо того собирается бежать с его женой.
Но едва Дач начинал успокаиваться, как какая-нибудь безделица наводила его на прежние мысли, потому что в голове его теперь был настоящий хаос разных безумных фантазий, и малейшая безделица раздувала его ревность.
С Эстерой он говорить не хотел. Он не выбрал прямой способ разъяснить свои подозрения, но молча углублялся в свою тоску и дошел наконец до того, что однажды вечером караулил свой собственный дом, в полной уверенности, что жена его притворилась нездоровой утром перед его отъездом в контору, потому что наступило время для нее сделать роковой шаг.
– Но я это остановлю, – бормотал себе Дач, и с сильным биением сердца вошел, как вор, в свой собственный сад.
Не успел он дойти до лужка, как услышал стук колес и, спрятавшись за лавровые кусты, стал прислушиваться. Как он и ожидал, экипаж остановился у калитки; вышел человек в плаще, торопливо пошел по дорожке, тихо постучал в дверь, и его тотчас впустили.
Дач колебался, что ему делать. Войти ли вслед за этим человеком? Нет, он решил, что останется тут и подождет, пока они выйдут. Экипаж ждал.
Как будто насмешливый дьявол прошипел ему в ухо:
– Она в своей спальне и готовится к побегу.
По мягкой траве подошел он к окну, в которое виднелся огонь, и там…
Вся кровь прилила к его мозгу, он застонал и зашатался, потому что ясно увидал Эстеру с распущенными волосами, лежавшую на руках мужчины, который не то вел, не то нес ее к дверям. Их тени отражались на шторах.
Со стоном ярости и горести Дач вбежал в дом, но зашатался и тяжело упал; ему показалось, что ему нанесли сильный удар, и он лежал некоторое время, не сознавая, что происходит вокруг.
Наконец, он опомнился и постарался понять, что произошло. Почему он лежит на мокрой траве и чувствует такую смертельную слабость.
Потом все мысли разом нахлынули на него, он вскочил и увидел, что в спальне еще есть огонь, но теней уже не было.
С криком ужаса бросился он к калитке, но экипаж исчез. Дач прислушался… Да, стук колес замирал вдали, он хотел было броситься в погоню, но его остановили торопливые шаги, кубинец прошел мимо него, тихо подкрался к дому, на цыпочках приблизился к окну столовой, и тут Дач схватил его за плечо.
– А, – сказал кубинец, смеясь, – наш благородный англичанин подсматривает. Неужели ревнивец дрожит, что я украду его жену?
– Собака! – зашипел Дач, схватив его за горло. – Что ты делаешь здесь?
– А ты что делаешь, дурак, – воскликнул кубинец, рассвирепев. – Пусти меня, сумасшедший, или ты раскаешься! Черт тебя дери, какой ты сильный!
Ослепленный безумной страстью, сдерживаемой так долго, поглощенный сознанием, что теперь он может отмстить человеку, сделавшему его несчастным, Дач еще сильнее стиснул горло противника, который хотя был сам силен, не мог вырваться. Времени не было рассуждать, что, может быть, он ошибается; молодым человеком овладела мысль, что он останавливает побег, и он все налегал на кубинца и чуть было не перебросил его через садовую скамью, когда Лоре, извиваясь как угорь, успел освободиться и ударил Дача в висок каким-то оружием, так что тот повалился на траву.
Глава VIII. Нарушение соглашения
Прошло пять дней после встречи в саду, а Дач Поф еще не вернулся домой. Он лежал некоторое время, оглушенный этим ударом, потом встал и, шатаясь, пошел в город, в свою контору, там бросился на пол и пролежал до утра, к великому удивлению конторщиков, которые нашли его там.
С сильным желанием скрыть свое горе от всех, он сказал, будто заснул в конторе, поработав несколько часов, а на его запачканное платье не обратили внимания. Потом оказалось, что никакого побега не было, но кубинец вернулся в свою гостиницу, и Дач продолжал наблюдать за кораблем, готовившимся к отплытию.
Запасы и машины погрузили на корабль. Прибыли пассажиоы. Брат Паркли был приглашен наблюдать за делами. А Паркли и Дач пошли вместе на верфь.
– Бесси Стодвик сказала нам, что вы не были дома несколько дней, Поф, – начал Паркли.
– Пожалуйста, не говорите об этом.
– Ну, не буду, – сказал Паркли, – хотя я догадываюсь. Это моя вина, Дач, мой милый. С какой стати было мне предложить вам это; и, поверьте, если бы я знал, какой негодяй этот человек, я никогда не вступил бы с ним в партнерство.
– Пожалуйста, не говорите больше ничего.
– Я должен говорить, мой милый, должен, потому что хочу оправдаться. Приготовления к поездке стоят пять тысяч фунтов стерлингов, и я теперь не могу отказаться.
– Конечно, это невозможно, – воскликнул Дач.
– Узнай я этого человека раньше, я ни за что не захотел бы иметь с ним дело, – продолжал Паркли. – Послушайте, любезный Поф, не оскорбили ли вы понапрасну вашу жену?
– Если вы хоть сколько-нибудь уважаете и жалеете меня, пожалуйста, не говорите больше ничего.