Читаем Солнце клана Скорта полностью

И тогда недоумение сменилось паникой. Грохот был ужасный. Он перекрывал все шумы. Да, земля дрожала, ломая асфальт, разрывая электрические провода, выламывая в стенах домов огромные дыры, переворачивая стулья на террасах и наполняя улицы всевозможными обломками и пылью. Земля дрожала с такой силой, что, казалось, усмирить ее было невозможно. Люди превратились в крохотных насекомых, которые мечутся по земному шару и молятся, чтобы он не поглотил их.


Но вдруг грохот стих, стены перестали дрожать. Люди едва успели осмыслить странный гнев земли, как все успокоилось. Тишина восстановилась с удивительной простотой, так стихает буря. Все жители Монтепуччио были на улицах. Какое-то чутье подсказало им, что надо делать, и они как можно скорее выбежали из своих домов, боясь оказаться пленниками среди обломков, если стены обрушатся. Они все были на улицах и выглядели лунатиками. Тупо смотрели на небо. Женщины начали плакать. От облегчения или от страха. Дети ревели. Огромная толпа жителей деревни могла только говорить. Они все были здесь, смотрели друг на друга, счастливые тем, что живы, но еще с трепетом в душе. Но не земля еще грохотала в их телах, а страх, который охватил их, заставлял стучать зубами.


Еще до того, как улицы огласились криками и возгласами тех, кто искал своих, еще до того, как каждый начал окликать своих близких, еще до того, как во всеобщем гвалте начали обсуждать этот удар судьбы, Элия вышел из табачной лавки. Во время землетрясения он оставался там. Он не успел ни о чем подумать, даже о том, что ему может грозить смерть. А потом он поспешил на улицу. Он оглядел тротуар и в полный голос завопил:

— Миуччия! Миуччия!

Но никто даже не обернулся на его зов, потому что в эти минуты на корсо слышались крики, каждый звал своих. И голос Элии утонул в шуме толпы, которая уже возвращалась к жизни.


Кармела медленно шла по покрытым густым слоем пыли улицам. Шла упорно, как давно не ходила. К ней вернулась сила, это поддерживало ее. Она пробиралась сквозь толпу, обходила трещины на дороге. Тихо разговаривала сама с собой. Все смешалось в ее голове. Землетрясение. Ее братья. Старый Корни, лежащий при смерти. Прошлое возникало в ее мозгу, как извержение магмы. Она перескакивала от одного воспоминания к другому. В ней толпилось множество лиц. На тех, кто ее окружал, она не реагировала. Женщины на улице, увидев, окликали ее, спрашивали, все ли у нее в порядке, не пострадал ли ее дом от землетрясения, но она не отвечала. Она шла вперед, шла упорно, поглощенная своими мыслями. Она поднялась на виа деи Супличи. Склон был крутой, и ей пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух. Пользуясь передышками, она смотрела на деревню. Она видела мужчин, засучив рукава, они простукивали стены, чтобы определить, насколько они пострадали. Она видела ребятишек, которые приставали с вопросами к взрослым, но никто не мог им ответить. Почему задрожала земля? А она опять задрожит? И так как матери не отвечали своим чадам, она ответила за них, она, которая так долго молчала:

— Да, земля снова задрожит. Снова задрожит. Потому что мертвые жаждут.

Она сказала это и пошла дальше, оставив позади деревню с ее криками и воплями. Дойдя до конца виа Супличи, она повернула направо, вышла на дорогу в Сан-Джокондо и наконец добрела до ограды кладбища. Именно туда она шла. Она встала со своего стула с единственной мыслью: прийти на кладбище.

Казалось, ей стало легче, когда она толкнула железную калитку. И на ее старческом лице промелькнула совсем девичья улыбка.


Как раз тогда, когда Кармела пошла по аллеям кладбища, в Монтепуччио вдруг воцарилась тишина, мертвая тишина. Словно всех внезапно охватило одно и то же предчувствие, один и тот же страх поразил все умы, и даже одни и те же слова сорвались со всех губ:

— Новый толчок.

При каждом землетрясении бывают повторные колебания почвы. Неизбежно. Новый толчок сейчас будет. Долго ждать не придется. Рано радоваться и расходиться по домам, если нового толчка еще не было. И все жители Монтепуччио теснились друг к другу на площади, на корсо, в улочках. Некоторые забежали домой за одеялами или какими-нибудь ценными вещами на случай, если при повторном толчке их дом не устоит. А потом снова вернулись на улицу, мучительно ожидая несчастья.

Один Элия бегал по улицам, суетился, пробираясь сквозь толпу и спрашивая всех знакомых:

— Моя мать? Вы не видели мою мать?

А вместо ответа на его вопрос все твердили одно и то же:

— Сядь, Элия. Перестань бегать. Подожди. Сейчас все повторится. Останься с нами.

Но он не слушал и продолжал поиски, словно ребенок, потерявший в толпе маму.

На площади он услышал, как кто-то крикнул ему:

— Я видел твою мать. Она шла на кладбище.

Даже не поискав глазами того, кто пришел ему на помощь, он помчался к кладбищу.


Перейти на страницу:

Все книги серии Гонкуровская премия

Сингэ сабур (Камень терпения)
Сингэ сабур (Камень терпения)

Афганец Атик Рахими живет во Франции и пишет книги, чтобы рассказать правду о своей истерзанной войнами стране. Выпустив несколько романов на родном языке, Рахими решился написать книгу на языке своей новой родины, и эта первая попытка оказалась столь удачной, что роман «Сингэ сабур (Камень терпения)» в 2008 г. был удостоен высшей литературной награды Франции — Гонкуровской премии. В этом коротком романе через монолог афганской женщины предстает широкая панорама всей жизни сегодняшнего Афганистана, с тупой феодальной жестокостью внутрисемейных отношений, скукой быта и в то же время поэтичностью верований древнего народа.* * *Этот камень, он, знаешь, такой, что если положишь его перед собой, то можешь излить ему все свои горести и печали, и страдания, и скорби, и невзгоды… А камень тебя слушает, впитывает все слова твои, все тайны твои, до тех пор пока однажды не треснет и не рассыпется.Вот как называют этот камень: сингэ сабур, камень терпения!Атик Рахими* * *Танковые залпы, отрезанные моджахедами головы, ночной вой собак, поедающих трупы, и суфийские легенды, рассказанные старым мудрецом на смертном одре, — таков жестокий повседневный быт афганской деревни, одной из многих, оказавшихся в эпицентре гражданской войны. Афганский писатель Атик Рахими описал его по-французски в повести «Камень терпения», получившей в 2008 году Гонкуровскую премию — одну из самых престижных наград в литературном мире Европы. Поразительно, что этот жутковатый текст на самом деле о любви — сильной, страстной и трагической любви молодой афганской женщины к смертельно раненному мужу — моджахеду.

Атик Рахими

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза

Похожие книги

Великий перелом
Великий перелом

Наш современник, попавший после смерти в тело Михаила Фрунзе, продолжает крутится в 1920-х годах. Пытаясь выжить, удержать власть и, что намного важнее, развернуть Союз на новый, куда более гармоничный и сбалансированный путь.Но не все так просто.Врагов много. И многим из них он – как кость в горле. Причем врагов не только внешних, но и внутренних. Ведь в годы революции с общественного дна поднялось очень много всяких «осадков» и «подонков». И наркому придется с ними столкнуться.Справится ли он? Выживет ли? Сумеет ли переломить крайне губительные тренды Союза? Губительные прежде всего для самих себя. Как, впрочем, и обычно. Ибо, как гласит древняя мудрость, настоящий твой противник всегда скрывается в зеркале…

Гарри Норман Тертлдав , Гарри Тертлдав , Дмитрий Шидловский , Михаил Алексеевич Ланцов

Фантастика / Проза / Альтернативная история / Боевая фантастика / Военная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее