На следующий день меня снова приняли в церковь. А еще через день я начал репетиции. Несколько подростков, одна странная девочка и херувим Сережа. Нам выделили зал и время. Я написал пьесу за ночь и сразу раздал роли. Актерам я объяснил концепцию так: мы творим этот спектакль из хаоса, как Господь – этот мир.
Сережа играл херувима. Из одежды на нем была простынка, сандалии и веточка. Слов у Сережи не было. Иногда он появлялся на сцене, поднимал веточку. И взглядом все решал, как настоящий Deus ex machina. Самой сложной задачей Херувима было поправлять спадающую тогу и прятать сосок. Заканчивалась пьеса композицией, пародирующей «Рабочего и Колхозницу». Херувим и странная девочка стояли рядом, скрестив скалку и лепешку. Это было очень смешно. Начиналось же все с «Реквиема». Requiem aeternam dona eis, Domine, Et lux perpetua luceat eis. Церковное начальство совещалось: может ли такое звучать в их церкви? Моцарт же был католик? О чем там поется? В конце концов разрешили.
Наступил день свадьбы молодого пастора и продавщицы. Мужа и жены во Христе. Наш спектакль начался. Зазвучал «Реквием». Полутьма. На сцене появился Сережа в образе херувима. Голые ноги, голое плечо, золотистые волосы, веточка живой изгороди, означающая ветвь оливы. Потом несколько сцен, осуждающих грех. Шутка про динозавров. Сцена, осуждающая атеизм. Вновь мой Херувим. И так почти сорок минут. Перед финалом на сцене появился сын пастора – худенький, в белой рубашке и черных брюках. Мальчик, признавшийся в онанизме. Он забыл свою реплику и растерялся. Заминка… Он пытается вспомнить, но не может. Хочет заплакать. Еще пауза… Но вдруг зал начинает аплодировать. Сын пастора всхлипывает, снова хочет плакать, а потом – смеется. Все громче и громче. До слез. Все кончилось хорошо. Овациями.
Здесь можно было бы поставить точку в моем рассказе. Но осталось досказать несколько важных слов.
Через несколько лет Херувим женился. Но не на девочке Жене, в которую был влюблен, а на женщине, которая была влюблена в него. Марии Петровне. В очках, с толстыми ногами, в одном платье на сезон. Она играла на гитаре и пела чистым голосом. Херувим и Мария Петровна. Смешно.
Через год я узнал еще одну новость. От прихожанина, который уехал в Америку, откуда писал мне раз в месяц письмо. Проверял, не отпал ли я от веры. Жаловался, что в Америке практически нет девственниц. Однажды он спросил, помню ли я сына настоятеля. Ну, того мальчика, который забыл реплику на спектакле. Честно говоря, я едва его вспомнил. А в чем дело?
В ответ я получил фотографию. На ней знакомый двор церкви. Надпись «Вифания» над воротами. Посреди двора толпа прихожан. Все смотрят в одну сторону. Там гроб. В нем лежит тот мальчик. Чуть повзрослевший и мертвый. Оказалось, он повесился. Отец-пастор нашел его утром висящим на винограднике. Я узнал, что этот мальчик был приемным сыном. Его мать студенткой отправили собирать хлопок, где ее изнасиловали. Красивую молодую узбечку. Родив ребенка, она отказалась от него. Но его усыновил сам пастор. И долгие годы все было хорошо. Мальчик рос, участвовал в жизни церкви, изучал Библию. Почему же он решил повеситься? Никто не знал. Меня удивила простота и внезапность его поступка: утром, на винограднике, без предсмертной записки.
Я не знаю, что его мучило. Но узнаю. В аду, где я окажусь, он подойдет ко мне. Глаза на выкате, борозда на шее, бледный. Протянет бейсболку – темно-красную и пустую. Свое вывернутое сердце. И мне нечего будет в него положить. Он постоит и уйдет. Мальчик, забывший реплику.
Россия, вперед!
Комедия
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Воронцова Марина Валентиновна, мать
Воронцов Терентий Борисович, отец
Воронцова Любовь Терентьевна, их дочь
Цурюк Максим Леонидович, муж Любови
Цурюк Дина Альбертовна, его мать
Боря, сын Максима и Любови
Сергей, друг Максима
Вова, Коля, Мелкий, двое Первоклашек, одноклассники Бори
Смысловики, священники, солдаты.
Квартира Воронцовых. Гостиная
Возле окна стоит Марина Витальевна Воронцова. На диване сидит ее дочь Любовь, листает журнал.
Любовь. Ну что, едут?
Воронцова. Да погоди ты…
Любовь. Чего годить? Едут или нет?
Воронцова. Чего-то не едут. Может, в пробке стоят.
Любовь. Ты что, забыла, у них, прямо когда отъехали, шину прокололо.
Воронцова (высовывается в окно). Вижу…
Любовь. Едут? (Встает.) Едут, что ли?
Бросает журнал, идет к окну.
Воронцова. Вон, видишь, «газелька»…
Любовь. Мам, ну какая «газелька»? Это «скорая» должна быть. Ты чего? Совсем не помнишь, а?
Воронцова (рассерженно). Ну, не помню! Не помню ничего!
Любовь. Витамины пей.
Воронцова. Так пила бы, если б были. Пила бы. Вот только никто мне их не покупает. Из деток. Наверное, хотите, чтобы меня раньше времени манда всосала.
Любовь (обнимает). Мама, ну что ты такое…
Воронцова. Всосет вашу мамочку, а вы ее подталкивать будете…
Любовь. Что ты говоришь: ты сама ведь недавно восстала. Помнишь, как мы тебя с Максимом выкапывали?
Воронцова. Не смогла я без папочки, вот и умерла… А теперь, чувствую, зовет меня мать из-под земли, зовет…