Я вижу на холсте снегами убеленныйВасильевский. Возок торопится по льду.Дворцовый мост вдали, Ростральные колонны, —Так выглядело все в пятнадцатом году.Пустынен невский лед. Еще трехтрубный крейсерИз моря не спешит на помощь Ильичу.Мой дед среди болот над черствой коркой преснойВсе молится и жжет до полночи свечу.Вот угловой наш дом, в котором и в поминеМеня пока что нет. Вот Соловьевский сад,Гуляющие в нем, и краски на картинеПока еще не мне, а им принадлежат.Над площадью Труда – мерцанье колоколен, —От них уже давно не сыщешь и следа.Семь лет пока отцу, и учится он в школе, —Лишь через десять лет приедет он сюда.Я верить бы хотел, что мой потомок дальнийВ каком-то для меня недостижимом днеУвидит этот холст, и зыбкий контур зданийПокажется ему знакомым, как и мне.Пусть будет мир снегами запорошен,Пусть те же за окном клубятся облака,Покуда он глядит, задумавшись о прошлом,На улицу и дом, где нет его пока.
4
Мой дед утверждал, что радио придумали большевики,(И он, и его старуха их жаловали не очень),Не смеха придумали ради – думать уже не с руки,Когда тебе что-то в ухо с утра кричат и до ночи.Усердно молившийся Богу он пережил трех царей,И в восемьдесят четыре себя ощущал не старым,Всегда соблюдал субботу как верующий еврей,Из радостей бренных мира русскую баню с паромПредпочитая другому. Он умер в тридцать шестом,Не зная хмельного зелья, на пороге эпохи гиблой,А бабку в военные годы немцы уже потомЖивьем закопали в землю, – где теперь их могилы?Мой дед невелик был ростом, лыс и седобород.Когда его вспоминаю, видится мне иное:Лугов белорусских росы и вязкая ткань дорог,Которую приминаю пыльной своей ступнею.В вечернюю тихую пору куда-то мы с ним идемСквозь теплый и синий воздух, и небосвод над намиКак бархатный свиток Торы вращается, и на немВысвечиваются звезды желтыми письменами.
5
Отец мой умер на моих руках.Не верую в переселенье душ я.Сценарий смерти я, себе на страх,Знал наперед: кровь горлом и удушье.Его лицо я не могу забытьС улыбкой виноватою и странной,Когда отца успел я обхватитьРуками, – он упал, дойдя до ванной.Об этом часто вспоминать не смею.Любовь – не подвиг, жизнь – не самоцель.Что сыну написать могу в письме я,Отправленном за тридевять земель?В его последних, так сказать, строках?Сижу один, не зажигая света.Отец мой умер на моих руках, —Не каждому дается счастье это.