На стадии
436. Николя Барно. Твердыня философии. Франция, ок. 1710 г.
Образ алхимического короля со стягом в руке возник уже в Новое время. Однако он опирается на средневековые изображения Воскресения, где восставший из мертвых Христос держит знамя с крестом. Здесь государь олицетворяет золото – благороднейший из металлов. Полосы на его стяге соотносятся с тремя стадиями
Для записи своих рецептов алхимики использовали множество систем шифрования, призванных скрыть их познания от непосвященных. Металлы и вещества обозначались различными пиктограммами, их названия скрывались за причудливыми метафорами, а стиль, в котором писались трактаты, был максимально темен и полон загадок. Отдельные алхимические сочинения или их особо важные фрагменты даже записывали при помощи тайных азбук. Иногда для того, чтобы максимально затруднить для профанов доступ к своей науке, алхимики применяли совсем уж невероятные комбинации, напоминающие современные компьютерные пароли, вроде «i89c57r98i36s».
Впрочем, чаще всего, описывая трансмутации веществ, они пользовались сложными визуальными аллегориями. Алхимическая символика во многом была заимствована из христианской иконографии, и это вовсе неудивительно. С одной стороны, христианские образы были основой визуального словаря Средневековья, всем знакомой – и окруженной ореолом почтения – системой знаков. Потому они могли применяться для передачи или запоминания знаний, напрямую не связанных с верой. С другой стороны, в позднее Средневековье и раннее Новое время алхимия стала не только практической наукой по превращению свинца в золото или изготовлению сплавов, но и методом духовного самосовершенствования, позволяющим приблизиться к тайнам природы и даже к самому Богу.
Три стадии производства философского камня часто описывались и изображались как смерть металлов, их перерождение, а затем обретение ими божественной сущности. Потому Великое Делание стали уподоблять крестным мукам Иисуса Христа. Подобно тому, как философский камень был призван трансформировать неблагородную природу металлов и превратить их в золото, Христос своими страданиями исправил греховную природу людей и избавил их от первородного греха. Многие монахи, епископы и даже папы в Средневековье практиковали алхимию, одобрительно отзывались о ней и прибегали к услугам ее адептов. Поклонником алхимических метафор был и немецкий реформатор Мартин Лютер:
«Она [алхимия] нравится мне не только многочисленными возможностями применения […], но также аллегорией и ее тайным, весьма заманчивым значением, касающимся воскрешения мертвых в день Страшного суда. Ибо так же как огонь в печи вытягивает и выделяет из одной субстанции другие части и извлекает дух, жизнь, здоровье, силу, в то время как нечистые вещества, осадок, остаются на дне, как мертвое тело, не имеющее никакой ценности, точно так же Бог в день Страшного суда огнем разделит все, отделит праведных от неправедных».
Уже в XV в. европейские алхимики стали приписывать своей науке духовное содержание. Стадии Великого Делания превратились в аллегорию внутреннего преображения человека, а философский камень – в символ слияния его души с Богом в раю. Несмотря на то, что похожие мысли звучали еще в IV в. н. э. в римском Египте, а позже и среди мусульманских ученых, для европейских алхимиков Средневековья, которые по крупицам восстанавливали античное наследие через византийские копии греческих трактатов или их арабские переводы, такие религиозные толкования казались чем-то принципиально новым. Алхимия активнее других оккультных наук той эпохи обращалась к христианской образности. В частности, астрологи использовали изображение Вифлеемской звезды, чтобы реабилитировать свои гадательные практики в глазах Церкви, или соотносили знаки зодиака с двенадцатью архангелами, но в целом астрологическая символика слабо пересекалась с христианской.