Все его помыслы, все силы души, все желания сконцентрированы в одной магической точке – государственном экзамене или, вернее, получении диплома. Всё что ни есть на свете великого и мелкого, злого и доброго – забывается ради чудесной бумажки. Человек перестаёт быть человеком в сколько-нибудь приличном смысле этого слова, он превращается в машину, перемалывающую известное количество литографированных или печатных листов.
Не благородное искание истины воодушевляет юриста 4-го курса в его работе, а маленькое стремленьице получить билет на пир привилегированных. С ненавистью и отвращением преодолевает юрист мельчайший песок, в который раздроблено величайшее, чем обладает человечество. Свободная наука – это отвлечение от жизни, от земной суеты и мелочей, эта холодная, ясная высь, куда только может подняться человек, осквернена пошлостью людской выгоды. Вместо людей, облагороженных жаждой истины, – маленькие ничтожные торгаши, которые потеют, торгуются, думают только о выручке.
Вот он бежит, побледневший и осунувшийся, забыв против обыкновения выбриться и почистить платье. Забота ясно отпечаталась на его лице… Встречает товарища и сейчас же, словно по шаблону, следует вопрос.
– Ты теперь что читаешь?
– Общую часть уголовного права.
– Сколько прошёл?
– 233 страницы. А ты?
– Дочитываю Дернбурга[91]
. Вот пакость, скажу тебе. Просто чёрт знает что такое. Петров уже наследственное изучает, а я всё ещё с этим Дернбургом вожусь. А Синицкий-то гражданское и римское успел отхватать.– Да ну? – с ужасом и с завистью говорит товарищ. – Ну, прощай, нужно бежать. Чёрт бы побрал все эти юридические науки.
– Слушай, одну секунду… Ты помнишь, что такое interdictum unde vi?[92]
Сегодня целый обед думал – никак не могу вспомнить.– Это деликтный иск… Он даётся…
– A-а, вспомнил, вспомнил. На левой стороне, кажется, внизу…
– Да-да, прощай!
И товарищи бегут домой и лихорадочно хватаются за книги.
Ещё в начале года юрист досконально изучил число страниц в каждом праве. Тщательно пересмотрел все учебники лекций и с ожесточением вычеркнул всё, что позволил профессор. Вообще, большую радость испытывает четверокурсник, если профессор позволяет «не учить» десяток или даже сотню страниц из своего курса. Тут господа юристы начинают бегать друг к другу и с наслаждением отмечают, что «не нужно».
– О-го, и это! – искренно восхищается юрист и замазывает ненужное красно-синим карандашом.
Иногда составляется депутация от курса, которая ходит по профессорам и клянчит о сокращении числа страниц.
Самый жгучий вопрос, самая животрепещущая новость, которая может воскресить изнемогающий в борьбе с правом дух юриста или, наоборот, убить его, – это назначение того или иного председателя государственной комиссии. Выше этого интереса нет – это самый высший. Уже по преданию предшествующих комиссий известно, кто из назначаемых председателей строг и кто снисходителен… Случается иногда, что «доброму» председателю благодарные юристы подносили трогательный адрес и снимались группой, в центре которой восседал виновник события. Зато нет таких ругательных эпитетов, которые не обрушивались бы на голову председателя, известного своей свирепостью.
У юриста четвёртого курса уже нет того