Вот поэтому мы позавчера к нему не пошли, а пошли только вчера. Чтобы, не дай Бог, с мамой его не пересечься.
Пришли. Выпили на шестерых две бутылки водки, закусив это дело мерзкими ватными огурчиками. Постояли, посмотрели, как падает первый снежок. Сказать особо было нечего. С одной стороны, всё и так понятно, с другой – если всё-таки взять и вербализовать всё по чесноку, то будешь выглядеть пафосным моралистом, и тебя довольно быстро заткнут. А чеснок заключается в том, что Вася ушёл на тот свет не совсем без нашего участия.
Вот мы поэтому и молчали. И неплохо было вот так стоять и молчать после ста шестидесяти шести грамм на человека. Курить, смотреть на снежок. Помолчать вообще хорошо, и все это, в принципе, любят. Только вот редко удаётся. Всё время как будто кто-то заставляет болтать: хрень какую-нибудь пороть, шутки тупые шутить, лишние сущности множить. Как будто страшно остаться в тишине. Как будто если перестанешь говорить, все сразу поймут, кто ты на самом деле.
А тут можно было вполне легитимно заткнуться и ничего при этом не бояться. И все смотрели на Васину фотографию как бы с благодарностью за это: мол, спасибо тебе, Васёк, что даёшь нам по-нормальному постоять помолчать. И Вася улыбался нам со своего памятника так, как будто он всё это понимал. Нет, всё-таки хорошо, что до электрогитары у нас не дошло. Какой-то кич получился бы, постмодернизм грёбаный. Взрослые люди – они мудрее. Правильно всё делают. Квадратный памятник – это то, что нужно.
Потом молчать надоело. Водка, наверное, впиталась в организм, захотелось чего-то ещё. Никита намекнул, что у него есть. Все переглянулись. Глянули несмело на Васин светлый лик. Руслан говорит:
– Давай хотя бы не здесь.
В общем, постояли ещё минуту, вышли с кладбища, нашли у самой трассы какой-то куст интересный, типа шалаша, и забились туда. Дунули там по разу через бутыль. Помалкиваем, ждём.
Я смотрю: у меня под ногами штук пятьдесят, наверное, разных бутылок, если не больше. Тут и наркоманские, с фольгой, и пивные, и водочные. Земли от них не видно. Так стало отвратительно. Думаю, скорей бы уже гарик вставил, потому что я заметил: когда вставляет, то всё, что в обычной жизни кажется противным, становится просто странным. Типа, другой угол зрения.
Я говорю, чтобы просто время забить:
– А у меня ведь та видюшка с Васей на телефоне осталась.
– Ты не стёр, что ли? – Никита спрашивает. – Ну ты даёшь. Смотрел?
– Нет, – говорю. – Что-то жутковато как-то. Всего ведь за несколько минут до.
Никита говорит:
– Я бы, наверное, тоже не стал смотреть. А вообще, хочешь – давай сейчас все вместе посмотрим. Мне как-то по фиг.
Тут все заговорили:
– Да ну на фиг. Зачем? Какой смысл? Лучше удали вообще его.
Так и замяли про видео.
Потом ещё часа два шатались. Гарик вставил прилично, только он, по ходу, хохотушный был, с него тянуло всякий абсурд пороть и ржать, а после кладбища это было как-то не комильфо. Получился, короче, когнитивный диссонанс: вся дурь в думки направилась. Потом ещё водки выпили, потом пива с сушёными креветками взяли. Поняли тогда, что на хавчик пробило конкретно. Забрели в «макдак», гамбургеров нажрались так, что челюсти заболели. Отвалились на стульях, картошку с соусом доедать уже не стали. Спать всем захотелось. Вроде, сказать что-то надо было закругляющее, а башка уже ни у кого не работает. На этом и разошлись – уверен, что все в говённом настроении. Это на кладбище снег был – снежок. А в городе – это просто мерзкая хлюпающая депрессивная каша под ногами. И сознание, что зима ещё даже не начиналась. Да и не только это, понятное дело.
Я взял себе по дороге в магазе ещё пару коктейлей. Как-то не так одиноко с ними. Когда их пьёшь, как будто с ними общаешься. Пока что-то плещется – вроде как есть некая цель, идёшь пьёшь, чем-то занят. И думаешь уже с тревогой: вот закончится – и что тогда? Что, что – тоска, одиночество, пустота. Это философы великие пустоты не боялись, а нам, простым скромным ребятам, от неё ссыкотно: тишину мы тут же заполняем трёпом, руку занимаем банкой, бутылкой, бульбулятором, что-то постоянно внутрь себя засовываем: водку, пиво, сигарету, гарик, жрачку. Если долго ничего не засовывать, становится как-то неуютно. Именно что пусто, как будто и тебя самого вот-вот не станет. Короче, засовываю – следовательно существую.