На улицах городков и деревень, которые они штурмовали или занимали без боя, лишь только наступало затишье, тут же к русским полевым кухням выстраивались длинные вереницы немецкого мирного населения. Конечно, бывало всякое. Поговаривали и о грабежах, и о насилии, и о жестоком обращении. Терцев усмехнулся – вспомнились немки, дисциплинированно готовые на все, раз их мужчины проиграли войну. Это тоже такое примитивное Средневековье. Один раз проезжавшие танкисты видели, как солдатик, раздававший на площади хлеб, сначала непонимающе чесал в затылке, потом покраснел, а затем прогнал их взашей. Но уже розданный хлеб не отобрал. Немки, испуганно прижимая буханки к груди, покорно перебежали на другую сторону площади. В России такую картину с нашими женщинами невозможно было представить, как бы ни шли у нас дела.
– Почуяли фрау, что у славян кровь пободрее бежит, чем у арийцев, – хохотнул Ветлугин, наблюдая за сценой на площади из открытого люка.
Впрочем, танкисты передовых частей мало имели возможностей наблюдать подобные ситуации. Боевые подразделения сейчас, пожалуй, больше, чем когда-либо, были устремлены вперед. Были нацелены на скорейшее завершение войны. И если бы майора Терцева спросили, чем ему все-таки запомнилась Германия, по которой они тогда проходили, то, наверное, он, отбросив все эксцессы, назвал бы собирательный образ нашего солдата у полевой кухни, разливавшего суп хорошо одетым, испуганным и одновременно дисциплинированным мирным германским гражданам. Разумеется, это не было правилом. Но это было неким вектором, если можно так выразиться…
Была открыта последняя страница Великой Отечественной войны – началась Битва за Берлин. Сопротивление врага, однако, ничуть не ослабевало. Жуткой мясорубкой обернулось выбивание противника с его позиций на Зееловских высотах. Чуть в стороне от них бригада штурмовала один за другим укрепленные немецкие городки, расположенные среди многочисленных речек и каналов. Советские танковые части несли большие потери от действий фаустников. Они стали настоящим бичом на завершающем этапе боевых действий. Терцев в очередной раз вспоминал Варшаву и все трудности использования танков в условиях городской застройки.
К стоявшей на площади «тридцатьчетверке» комбрига подвели двух пацанов в одинаковых кепках цвета болотной тины с длинными козырьками. Кепки висели у них на ушах. Один был в мундире не по росту, другой вообще в клетчатой рубашке и шортах. Пацанам было лет по тринадцать-четырнадцать.
Танкисты бросили на брусчатку два отобранных неиспользованных фаустпатрона.
– Выстрелить успели? – сурово спросил комбриг.
– Никак нет, – последовал ответ. – На чердаке отловили. Пионеры-герои, б…
– Выпороть их шомполами, – распорядился подполковник. – Всыпать по двадцать ударов. Так, чтобы на задницу сесть не могли.
Пожилой солдат кивнул и принялся выкручивать шомпол из «трехлинейки».
– Это как? – тихонько спросил его молоденький красноармеец.
– Сейчас увидишь…
Мальчишка в шортах съежился. А тот, что был в мундире, задрал нос из-под кепки и надулся, как гусак.
– А вот этому двадцать пять! – ткнул в его сторону пальцем комбриг…
В другом городке им не оставили выбора. Первой на улицы вошла пешая разведка. Осмотрели дома, чердаки, подвалы. Везде было пусто. Только в подвалах пряталось мирное население. Вернувшись, разведчики доложили, что оборудованных позиций противника в городе не обнаружено. А когда в городок втянулись танки, по ним из подвалов ударили фаустпатроны.
– Почему не атакуете?! – надрывалась радиостанция в машине комбрига. – Немедленно занять город!
Подполковник, прищурившись, посмотрел на горевшие впереди «тридцатьчетверки» и ответил в эфир:
– Занимаю…
Подвезли несколько ящиков гранат. Сформированным из танкистов и пехотинцев группам было приказано идти по улицам и закидывать гранатами все подвалы без разбора. Через полчаса комбриг доложил о занятии городка. В нем больше не было потеряно ни одной машины.
Утром следующего дня, откинув башенный люк, Терцев наблюдал в бинокль открывшуюся перед ними панораму Берлина. Окруженная со всех сторон, столица «тысячелетнего рейха» была объята пламенем и затянута клубами густого дыма…
21