Но режиссер и должен быть таким - подумала Гелька. Он ведь придумывает, ему простительно.
- Раздевайтесь - сказал он Гельке.
- Зачем? - удивилась та.
- Ох, какие же вы непонятливые! Мне нужно знать фактуру. Я не могу снимать актрису, полагаясь на ее очертания. Как выбудете смотреться в кадре? Корсет носите?
- Ношу.
-Снимайте все.
- Лучше я покажу вам свои карточки.
-Пока не надо.
Гелька колебалась. С одной стороны, оголяться перед незнакомым мужчиной, а с другой - может, это, в самом деле, важно для кино? Она нехотя сняла платье. Хорошо, в комнате было темновато, и у нее не получалось расстегнуть крючки на спине.
- Так, проговорил режиссер, смотря на ее талию. - Сметану есть запрещается отныне и навсегда. Вареники тоже. Никаких конфет. А то закроется жиром этот изящный изгиб. Я вас сниму в трех ракурсах на пробу. Первая сцена будет не столь откровенна, но остальные, предупреждаю, пойдут посмелее. Купальщица, поцелуй, египетские ночи...
- Темные, что ли?
Режиссер усмехнулся - считайте, что да.
..... Спустя месяц первая картина это игривой серии появилась в затемненном клубе без вывески. Пускали туда только мужчин старше 21 года. Имя девушки, купавшейся в водопаде и тщательно вытиравшейся простыней, оказалось прописано мелким шрифтом, но и этого стало достаточно для большого скандала. Дочь священника Рымко снимается голой! Конец света, что ни говори, неуклонно надвигался на погрязший в грехах старый Лемберг. Гельке, конечно, сразу же отказали от приличного дома, она вернулась в село, где отец задал ей грандиозную трепку, но продолжения эротических кадров режиссер снят не успел.
На 1917 год его финансовый лимит оказался исчерпан, а в 1918-м началась революция, был переворот, потом разразилась украино-польская война, оставив Гельку Рымко в пикантном положении наполовину павшей актрисы. "Купальщицу" еще долго крутили тайком в темных клубах, и с Гелькиной родней мне еще доведется пообщаться, но все потом, а сейчас меня больше интересовали визитеры ретушера.
...... У ретушера-алхимика случилась беда - его приятель, завернув в отсутствии хозяина, увидел упитанного золоченого сомика и съел его, наскоро поджарив на спиртовке. Свершив грех, приятель сел в рассыпающееся кресло и задремал. Ретушер, явившись со свертками в руках, почуял недоброе, сразу же перевел взор на угол с аквариумом. Мутная зеленоватая вода была пуста.
- Ты съел его! - закричал алхимик, раскидывая свертки, - сожрал моего золотого сомика! Он ведь был весь позолоченный! Кожа, кости, мясо, жилы, кровь - везде прятались крупицы драгоценного металла!
- Ну не вынимать же сомика обратно! Съел. Чего теперь рыдать? У тебя вечно, как ни придешь - покати шаром. Все на реактивы спускаешь. Куска хлеба нет. Думаешь, приятно есть рыбу без хлеба? Гадость был твой сомик.
- Чего уж.... Сиди, не уходи. Поставлю кипятку - алхимик снял пальто и начал вливать сырую воду в жестяной восточный сосуд, изображавший чайник. - Ты лучше послушай, как я догадался расшифровать семь галок из "Книги Авраама Еврея".
- Это семь солей. Галки летят - значит, надо соли семи металлов выпаривать до появления летучих фракций.
- Любой догадается, что это соли - возразил приятель. - В алхимии просто не бывает. Мы опять вступили на ложный путь! Как тогда, с серой и натрием.....
- Натрий ты подсказал - напомнил ретушер.
- Будет, будет.....
Кипяток, разлитый по кружкам, был пуст и пресен. Последний сахар кончился вчера.
16. Дни сбывшихся предсказаний. Подарок анархистки.
За всеми этими событиями я совершенно совершенно запамятовал, что первая моя львовская знакомая, панна Василина томится в умалишенном доме! Сидит там голодная, разутая, смиренно ожидая, пока австрийский суд ее обвинит или оправдает. Но, навестив Василину, не нашел ее ни голодной, ни преследуемой. Ей даже не хотелось покидать Кульпаркив. А все потому, что новый доктор, профессор Стефан Чебряк, признал ее совершенно здоровой и назначил одной из своих добровольных помощниц. Василину даже выпускали за пределы Кульпаркива покупать муку и керосин. Эти перемены сильно меня изумили. Я думал, панна очень обрадуется скромным коврижкам, повидлу и банке монпансье, кинется на них, но Василина тотчас отдала все своим подопечным - исхудалому Карлу 12-му, Маженке, а так же незнакомцу - молчащему самоубийце, с шеи которого не смогли снять толстую конопляную веревку. Этот новенький ничего не говорил, предпочитая жесты, выглядел весьма ослабшим.
Его привезли в Кульпаркив среди ночи, перебудив всех, умолили доктора ударить ему кулаком в сердце. От удара несчастный ожил. Сопровождавшие его скрылись, не оставив ни вещей, ни документов.
- Там разберемся, пусть живет - сжалился психиатр и скрылся в своем убежище.
Василина рассказала: доктор Чебряк не просто устроил сумасшедшую вольницу, но затеял первые в мире демократические выборы в больничный совет. Войти туда должны были еще не совсем свихнувшиеся пациенты.
- Странно! - спросил я, - для чего ему понадобилось превращать желтый дом в избирательный полигон? Он что, политик?