— Опасный — да. А технологически — легкий. Как бы это объяснить? Ну вот, слушай. Допустим, ты начальник милиции. У тебя в районе обокрали несколько квартир. А у тебя просто некому это раскрывать. Нет элементарно людей. Но ты-то нормальный! Ты пашешь, как умеешь. А я разделываю тебя в газете под орех. Тебя, положим, выгоняют, мне говорят: молодец. Хорошо, а далыпе-то что? Чем я, положим, лучше этого мента…
— И давно ты жалеешь ментов, которые не раскрывают квартирные кражи? С какой стати мы должны думать за них?
— Да не жалею я вовсе… — Оксана чувствовала, что привела пример не совсем убедительный, понятный только ей и вряд ли кому-то еще. Для нее самой эти мысли были в новинку вплоть до сегодняшнего утра.
Она вспомнила свой недавний разговор с Ильичом. Она и его спросила про Беслан. Мол, что он-то думает об этом расследовании, загадках и прочем? Ильич удивился, сказал, что понятия не имеет, что там происходит, только предположил:
— Вообще-то, потерпевшие всегда считают, что в деле остались тайны. Люди пережили страшную трагедию, для них участие в расследовании — это как бы дань погибшим. Суд закончится — о них забудут, они окончательно похоронят своих близких. Так им кажется. Они и подбрасывают постоянно новые версии, вспоминают — совершенно искренне.
Ильич вспомнил, что однажды, больше десяти лет назад, тоже участвовал в освобождении заложника, «если так можно выразиться». Найденов тогда был курсантом Омской школы милиции. Из местной колонии бежал зэк. Его обнаружили на квартире у сожительницы. Окружили дом, предложили сдаться. И тогда зэк влез с трехлетней девочкой на подоконник на пятом этаже, требуя автобус, деньги и возможность уехать. Часа три его уламывали. Автобус подогнали, портфель с деньгами показывали. В результате он все-таки вывалился на тротуар и убился вместе с девочкой. После этого местная пресса ела правоохранителей поедом. Но, главное, сам Найденов, участвовавший в переговорах с зэком, не мог забыть этот случай. Где они допустили ошибку?
— Все вокруг знают, что надо делать, и только ты не знаешь. Потому что решение принимаешь ты, а не они.
Наверное, так военный хирург в полевых условиях без рентгеновского снимка вынужден решать, ампутировать или сохранить раненому ногу. Из ста решений десять будут ошибочными. Это приемлемый процент для многих профессий, но не для хирурга. И не для того, кто борется с терроризмом. А если все отбросить, то остается главный вопрос: идти или не идти на сделку с террористами, чтобы освободить заложников? Он не имеет решения. Говорят: на поводу у террористов идти нельзя ни при каких обстоятельствах. Это верно, верно! До чего же это верно! В целых 99,9…процента случаев. Кроме одного единственного случая: когда в заложниках находится
— Чума, а ты считаешь себя честным журналистом? — спросила Оксана.
— А ты?
Этого вопроса следовало ожидать.
— Я? Наверное, нет. Точно нет. Бывает, разговариваешь с человеком, а у тебя одно желание — вцепиться ему в морду.
Притула вспомнила рассказ одного своего коллеги о том, как несколько высших государственных чиновников для показухи прилетели в Беслан вскоре после теракта, провели траурный митинг где-то на отшибе, снялись на камеру и тихо улетели обратно, а местные жители об их посещении узнали только из теленовостей.
Самолет начал снижаться. Оксане захотелось прийти к какому-то компромиссу в ее споре с Чумаковым. В конце концов, что это она так развыступалась в защиту чиновников? Не сахарные. Пусть их лучше трогают так, чем вообще никак.
— То, что ты делаешь, Чума, нужно. Наверное… Просто я совершенно точно никогда не стала бы этим заниматься.
— Почему?
— Надо уметь забывать. Мне так кажется.
Оксана вдруг почувствовала легкий приступ тошноты. Это определенно было следствием их с Найденовым утреннего пиршества у Халиля. Ладно, дотянет до земли. И все-таки, до чего же ей не хочется идти на этот митинг!
Когда они выходили из салона, оператор Усманов посмотрел на них чужим, недоброжелательным взглядом. Он не походил на человека, который спал в пути. Оксана опять подумала: ей бы не хотелось, чтобы он слышал их с Чумаковым разговор.
Глава одиннадцатая,
в которой следствие по делу о квартирной краже сдвигается с мертвой точки