Пока я чистила картошку и прокалывала сосиски, я дошла до белого каления. Справившись с шоком и недоверием, я так разозлилась, что, если бы Ян оказался здесь, я бы наколола его и поджарила вместе с сосисками. Как он посмел? Как он посмел решить, что меня можно купить таким образом? За кого он меня принимает? Кто бы мог отсылать шоколад, вино и цветы, но оставить у себя машину? По крайней мере, я не такая, как бы сильно мне ни хотелось иметь «гольф», как бы больно мне ни было его отсылать, как бы он ни подмигивал мне и как бы ни дулась в гараже старая подлая «метро». Сосиски шипели и пузырились, а мое негодование все росло. Неужели Ян действительно думает, что теперь я подпишу какое-нибудь заявление о том, что принимаю машину в качестве компенсации за связанный с работой стресс и отказываюсь от дальнейших претензий к компании? Тогда, думаю, он мог бы со спокойным сердцем улететь в Португалию и оставить в качестве начальника своего сопливого сына. А как только он выйдет за дверь, Саймон меня уволит. Так и сделает. Найдет какой-нибудь повод, чтобы избавиться от меня. Он в жизни не простит, что я запугивала его ножами. Восхитительная Трейси окажется на моем месте раньше, чем успеет сказать: «Трахни меня медленно на шкафу с канцелярскими принадлежностями». И никто ничего не сможет сделать, потому что я буду разъезжать в «гольфе», оплаченном и зарегистрированном. Ну так вот, если Ян думает, что я куплюсь на все это, пусть подумает еще раз. Я не стану водить эту машину, я не сяду в нее, я не открою дверцу и вообще не притронусь к дверной ручке. Я даже смотреть на нее не буду. Я немедленно отошлю ее назад.
У меня не было его телефона. Мне пришлось подождать, пока я приеду на работу на следующее утро (на метро, ни разу даже не вспомнив о белом «гольфе», даже когда поезд стоял между станциями десять минут, потому что где-то сломался семафор), а уж там я пошла прямиком в кабинет босса и швырнула конверт с ключами к нему на стол.
Жест был немного смазан тем фактом, что в кабинете никого не оказалось, но ничего, он все поймет, как только придет и сядет за стол. Чтобы окончательно все прояснить, я послала ему очень категоричное письмо:
Уже отослав письмо, я немного расстроилась, потому что Ян, в конце концов, все еще был моим начальником. Кроме того, у меня не было никакого адвоката. Но я слишком злилась, чтобы всерьез беспокоиться об этом, и к тому же после всего, что было сделано и сказано, вряд ли он захочет, чтобы эта история вышла наружу.
Все утро я работала как бешеная, вымещая свою ярость на клавиатуре и отказываясь отвечать Лиз, которая пыталась выяснить, что случилось. Был примерно час дня, и я как раз собиралась пойти на ланч, когда позвонила Люси.
— Мам? Слушай, у меня мало…
— Что? Люси, это ты? — Связь была ужасная, как будто кто-то что-то пытался передать азбукой Морзе.
— Да. Ты меня слышишь? Я звоню из таксофона, и у меня больше нет денег, так что…
— Почему? Что значит, у тебя больше нет денег? Ты где? Почему ты звонишь из таксофона…
— Мам, просто послушай, а то деньги кончатся! Я возвращаюсь домой.
— Ты — что?! Возвращаешься домой? Почему? Что случилось?
— У нас с Нейлом все кончено…
Я так и знала. Ублюдок. Я его убью. Увез ее в Корнуолл, она всем пожертвовала ради него, бросила дом и семью, и…
— И мне… э-э… нужно уехать побыстрее. Так что…
— Что значит побыстрее? Что случилось? Люси, с тобой все в порядке? Скажи мне…
— Да, со мной все в порядке, но я еду домой…
— Где Беверли? Дай мне поговорить с ней!
— Ее здесь нет. Слушай, деньги кончаются…
— Что случилось, Люси?!!
Я вскочила на ноги и кричала в телефонную трубку. Лиз смотрела на меня, прижав руку к губам, глаза у нее расширились.
— Он… тебя обидел? — Меня уже начало трясти. ₽ Молчание. Потом, очень тихим голосом:
— Ну… вроде того…
— Боже мой! — Это был почти визг. — Я приеду и заберу тебя! Стой там! Не двигайся! Никого не впускай! Я сейчас буду! Люси?…
Связь прервалась.
Мне казалось, что в свое время я пережила достаточно волнений, но, поверьте мне, в эту секунду я поняла, что все они выеденного яйца не стоили. Это были просто мелкие неприятности, легкие царапинки на коже жизни. Сейчас же мною овладел кошмарный, непереносимый страх, который живет в сердце каждой матери и который слишком ужасен, чтобы говорить о нем.