– Может, немного позже. – Ада посмотрела на Нэйтана, он отвернулся к окну.
Проводник вежливо кивнул и удалился.
Ада надкусила кекс и, достав ещё один, положила его перед Нэйтаном.
– Что мне сделать, чтобы вы его съели?
Он подался назад, почти отшатнулся. Но, несколько секунд подумав, ответил:
– Расскажите о себе.
– Спрашивайте. Что вы хотите знать?
– Почему вы стали врачом?
– Мой отец – биолог, многие его друзья – врачи. Я выросла среди них. Лет в семь мне стало очень интересно, что у человека внутри, и как оно работает. А ещё моя мама была медиком.
– Врачом, как вы? – удивился Нэйтан.
– Медсестрой в госпитале.
– Сколько вам было лет, когда она умерла?
– Четыре года. У вас много вопросов, – улыбнулась Ада. – Мы поменялись ролями?
Он кивнул, растянув посиневшие губы в подобии улыбки.
– Что стало для вас самым страшным на войне?
– Вы готовы об этом говорить? Сейчас, когда вам настолько плохо?
– Я готов слушать. Так что это было?
– Самых тяжёлых оставлять без помощи, когда раненых слишком много. Мы спасали только тех, кого можно спасти.
– Как вы с этим справлялись?
– Не винила себя. На войне по-другому нельзя, иначе смертей будет только больше. Без вины с этим можно жить.
– С чем ещё вы живете?
– Ешьте кекс.
Он разломил его и, не жуя, проглотил небольшой кусок.
– Весь. – Ада протянула Нэйтану второй. – Этот тоже. И задавайте любые вопросы.
Долгие десять минут она смотрела, как он давится вкусной сдобой. Последний кекс Ада съела сама.
– Продолжайте, – сказал Нэйтан, проведя по губам тыльной стороной ладони. Те уже не были такими синими.
Но его глаза почернели. Ада посмотрела в окно, лишь бы не видеть их. Этот разговор нужен. Кто знает, сколько придётся ждать, когда Нэйтан снова на него согласится.
Она заговорила, стараясь как можно спокойней произносить каждое слово.
– Смерть на войне не часть жизни, её слишком много. Перестаёшь осознавать, что закрываешь глаза чьему-то сыну, брату или отцу. Что человек прошёл немалый путь, прежде чем оказаться перед тобой на столе. Долго рос, чему-то учился, кого-то любил. Мечтал о чём-то важном. Делаешь своё дело и не думаешь об этом. В этой бойне жизнь одного человека – ничто. Но даже не это самое страшное. Ты всё равно спасаешь её, как огромную ценность. Отрезаешь руку или ногу… иногда две. И жизнь ему больше не нужна. Он губит себя, так или иначе губит.
Ада замолчала. Нэйтан совсем не двигался, смотрел в одну точку, чуть ниже её подбородка. Слышал ли он хоть что-нибудь из того, что она сказала? И если слышал, то в какой момент настолько глубоко провалился? Она поддалась чувствам и не заметила, когда это случилось. А ведь это наверняка важно.
Она отклонилась влево. Взгляд Нэйтана упёрся в стену, но через пару мгновений ожил. Хотя едва ли так можно было сказать о бесцельном скольжении куда-то сторону, а затем к потолку.
Поезд остановился на станции. С перрона донёсся взволнованный голос: кто-то долго ждал дорогого человека и наконец встретил.
Закрыв окно, Ада села рядом с Нэйтаном. Потянула его руки к себе, заставляя расцепить ледяные пальцы.
– Посмотрите на меня.
Он повернулся, словно во сне.
– Не так. Смотрите мне в глаза.
Нэйтан вскинул голову.
– Что ещё вы хотите знать обо мне? – спросила Ада, дождавшись, когда его взгляд станет осмысленным.
– Расскажите про Китай.
– У нас не осталось кексов, – улыбнулась она.
– Я не смогу сейчас есть.
– Тогда отпустите всё и слушайте.
Я вернулась с войны зимой сорок пятого. В Сиднее меня ждала угнетающая реальность: те, кого мне удалось спасти, скатывались на дно, а то и вовсе погибали. Медленно травили себя алкоголем и наркотиками, ввязывались в тёмные дела. Или шли коротким путём – сводили счёты с жизнью.
В начале марта из Штатов приехал Крейг Ирвин, его появление спасло меня от глубокой депрессии. Мы вместе начали искать способы, как помочь тем, кого искалечила война.
На одной из конференций в Нью-Йорке он познакомился с врачом из Китая. Его имя – Чжао Линь.
Восточные традиции уходят корнями в тысячелетия. Западная медицина их не признаёт, но они работают. Это главное. На тот момент наши знания были бессильны что-то изменить, надо было искать другие пути.
Ирвин договорился с Чжао Линем о встрече. На неё мы приехали вместе. Тот вечер во многом изменил моё отношение к жизни. Вернее, с него начался этот процесс.
Мы узнали о таких вещах, которые сложно понять сразу. Они показались нам мистикой, абсолютно ненаучным подходом. Прежде чем начать беседу, Чжао Линь предупредил об этом и посоветовал оставить сознание открытым: не отталкивать сразу то, что покажется странным. Он привёл немало веских аргументов и сумел разжечь интерес, а в конце ужина пригласил нас в Китай. Только там мы могли освоить то, о чём он так увлечённо рассказывал.
Ради меня Ирвин свернул успешный проект в Сиднее. И уже через месяц мы отправились в Китай, где провели полгода. Общались с целителями и великими учителями, жили в буддийском монастыре, испытали на себе их практики.