– Если Манефа решилась меня разбудить, – торопливо объяснила ему, попутно выхватывая из шкафа пеньюар поплотнее, – значит, случилось что-то важное.
Пока я умывалась и торопливо закалывала наспех расчесанные волосы, мне припомнилось все произошедшее вчера. Теперь я догадывалась, что это была какая-то проверка, но не понимала пока, прошла я ее или нет.
Однако гораздо более важным сейчас стало совершенно иное. Меня больше не волновало, как оценят мои действия и чувства старшие магистры. Неожиданно для самой себя я дошла до грани, за которой более не важны ничьи мнения и оценки. Лишь мои собственные.
Разумеется, только в том, что касалось правильности моего отношения к чужим поступкам, соображениям и планам.
В остальном я осталась той же Гиной, готовой спасать и прикрывать, развлекать и помогать, слушать исповеди и советы. Но не нравоучения.
– Элни, я уже готов, – напомнил о себе муж, а едва я вышла из гардеробной, поймал в объятия и внимательно посмотрел мне в глаза: – Если не хочешь – не ходи. Я сам. Потом все расскажу.
– Хочу. Просто немного задумалась, как одеться, – чуть слукавила я и, не сомневаясь, создала сферу.
Однако ехать пришлось недалеко.
Прямо возле входа в наши покои сидела в кресле бабушка и тихонько пела колыбельную, а перед ней на столике стояла усиливающая звук шкатулка. И значит, мою любимую колыбельную песню слушали все обитатели соседних покоев, а возможно, даже дальних.
– Ты всю ночь не спала? – вздохнув, сняла со сферы невидимость.
– Цветочек мой лазоревый, – только теперь я заметила скупые слезинки, катящиеся по морщинистым щечкам, – это моя вина… надо было сразу его осадить…
– Да нет тут ничьей вины, – буркнула, осторожно перенося ее в сферу. – Куда тебя отвезти, в твои комнаты, подремать, или в столовую?
– В кабинет, – вздохнула Манефа огорченно. – Они там спозаранку спорят, кому под твоей личиной идти. А я сразу сказала – Гинночку никому не сыграть так точно, чтобы Бенардина поверила.
– А меня тоже кто-то собирается играть? – мгновенно насторожился Ренд, и я решительно повернула в сторону ближайшей гостиной, из которой мы вчера решили сделать общий рабочий кабинет.
Дверь распахнулась, едва мы приблизились, а оказавшись в просторной комнате, где еще вчера стоял только облезлый диванчик, я отчетливо осознала, с какой надеждой они нас ждали.
И как сильно беспокоились. Тревога, смешанная с огорчением, раскаянием и чувством вины, светилась в каждом взоре, чувствовалась во всех движениях. В том, как друзья и родичи мгновенно подвинули для нас стулья к внушительному круглому столу, как поспешно налили в чашки горячий ароматный травяной чай и подвинули сладости.
Они были здесь все, даже Стай с Ансельзом и Эстен, не любивший вставать на рассвете еще больше Ренда. Только Альми не было, и это меня порадовало. Малышам она нужнее.
И лишь моя мать сидела спокойно, а на ее лице постепенно расцветала умиротворенная улыбка. Отец заметил это первым, сел рядом и потер руками виски, стирая напряжение и волнение.
– Гина… прости… – первым начал нелегкий разговор Ансельз, но я его перебила:
– Нет, это ты меня прости. Ваш план всем хорош, но меня вы переоценили. Это в поле я сдержанный, невозмутимый воин-щит, потому что там от моих действий зависят чужие жизни. Но вернувшись домой, привыкла эту ипостась с себя снимать вместе с броней и становиться обычной девушкой. Но кое-что во мне постепенно все-таки изменилось. Я никогда не побегу прыгать в окно и смотреть, как моего напарника, командира, любимого мужа опутывают чарами наглые интриганки, тоже не собираюсь. Теперь я стану за него сражаться, и можешь не сомневаться, уже через три минуты все придворные блюдолизы и интриганы будут сидеть рядочком вдоль стен, со связанными воздушной плетью руками и ногами. Но это не поможет вам поймать Бенардину на месте злодеяния, скорее всего, за преступницу все примут меня.
– Ох и не люблю я поминать прошлое! – вдруг вздохнула Манефа и глянула на меня с грустной улыбкой. – Но сегодня хочу рассказать одну историю. Когда я вышла замуж, мы жили легко и весело, хотя муж целый день работал, да и я не сидела. А по вечерам устраивались с друзьями и соседями под яблоней, пели песни, пили квас и играли в разные игры – то в кости, то в угадайку, то в лото. Соседка была совсем молоденькая и играла слабовато. А ее муж и рад, так и старался женушку обхитрить, обойти, обыграть. Она бывало виду не подаст, смеется, шутит, а губы себе все искусает. А однажды и мой любезный на ту тропку встал: кости ему хорошо упали, так он меня и запер в уголке. И тогда я очень хорошо поняла соседку, это оказалось не менее больно, чем измена, да изменой, по сути, и было. Ведь мужчина в храме защищать жену обещается, значит, никогда не должен ее предавать и обижать. Ни всерьез, ни в шутку, ни в игре, ни ради важного дела. Мой муж свою ошибку осознал, и я ему за это навечно благодарна.
– А соседка? – с замиранием сердца спросила я, искренне сочувствуя робкой женщине.
– Сбежала вскоре от мужа с вожаком каравана. И говорят, все у них замечательно.