Мать Николаса страдает от слуховых галлюцинаций и параноидальных иллюзий (возможно, это результат многолетнего употребления наркотиков). В юности она была стройной миловидной блондинкой. Сейчас у нее непропорционально избыточный вес, вероятно из-за медикаментозного лечения, с отекшим лицом и огромным животом она, по словам Николаса, выглядит старше своих лет. Он иногда с ней видится. «Отношения у нас совсем не как у сына и матери, – говорит он, – у нас их и не было никогда».
Я спросил, грустно ли ему из-за того, что так сложилось с родителями.
«Конечно, грустно, – говорит Николас, – в то же время из-за деперсонализации я был как бы отделен от нее. Странно, мне грустно из-за этого, [но] это не ощущается, как мои эмоции. Как будто мне грустно из-за жизни другого человека».
«Ты через многое прошел», – говорю я.
«Да, – отвечает Николас, – это был сущий ад. Но я хотел бы чувствовать, что это моя жизнь, а не что я наблюдаю за ней со стороны».
«Даже несмотря на то, что она была трудной?»
«О да, – отвечает он, – я бы хотел научиться справляться с трудностями. Сложно справляться с трудностями, когда они как будто происходят не с тобой».
Мы говорили о том, о сем. О большой ящерице – австралийском бородатом драконе, которая живет у него в аквариуме. О Сан-Франциско и мосте Золотые Ворота, откуда я приехал. Николас и его невеста очарованы Калифорнией. Я сказал, что они тоже живут в потрясающе красивом месте. «Вам бы так не казалось, если бы вы всю жизнь здесь провели», – сказала Жасмин.
Может, она имела в виду деперсонализацию и отстранение личности. Те из нас, кто обитает в своем теле спокойно и без нарушений, испытывают яркие эмоции, возможно, не ценят то, что имеют. Вы не сможете ценить свою личность так сильно, если бы вы были тесно связаны с ней всю свою жизнь.
Глава 6
Первые шаги самосознания
Джеймсу Фейи было тридцать четыре, когда ему диагностировали синдром Аспергера. Когда я употребил выражение «синдром Аспергера» в нашей первой переписке, Джеймс, ничуть не обидевшись, поправил меня: «Я – аспергер, и я не имею и не страдаю от каких бы то ни было искусственно созданных синдромов, расстройств или болезней».
Диагноз ему поставили после двух сеансов с психологом. Во время второго сеанса к нему присоединилась младшая сестра – психолог хотел узнать больше об их совместном детстве. Тогда Джеймс понял, что некоторые воспоминания в его восприятии отличаются от тех, что сохранились у его сестры. Для него это был шок.
Например, сестра вспоминала, что Джеймс не хотел с ней играть, даже если они сидели поодиночке. Ей нужна была компания, а он этого не понимал. «Я и не думал, что ей было одиноко, – говорил Джеймс. – Мне не бывает одиноко. С чего должно быть одиноко сестре? Мне это и в голову не приходило». Джеймс с большим удовольствием уединялся с книгой; даже выбор книг не способствовал объединению с сестрой (обычно он читал книги по военной истории, о наполеоновских войнах, например). Его интересовали факты и статистика. Она читала обычные детские книги. «Терпеть не могу художественные книги, – сказал Джеймс мне, – не вижу ни одной причины, по которой стал бы такое читать».
Джеймс вырос на западной окраине Мельбурна (Австралия). Родители не проявляли особого физического тепла к детям, и Джеймса это вполне устраивало. «Я не сказал бы, что они были холодны к нам или пренебрегали нами, сестре тоже было нормально», – говорил он. Джеймсу было неприятно, если его трогали или обнимали. Родственники с материнской стороны в этом проблемы не видели, большинство из них были фермерами, живущими за городом. «Они стояли поодаль, им не нужно было подходить вплотную, чтобы заговорить, – вспоминает Джеймс, – им не нужно было поминутно обниматься».