Она пожалела тысячу, десятки тысяч раз, что отдала Генри. Да, в тот момент у нее ничего не было, – ни денег, ни жилья, ни работы, ни какой бы то ни было стабильности, – но у нее был бы Генри, у Генри была бы она, и вместе они бы справились со всем. И, кто знает, не совершает ли она сейчас ту же ошибку, собираясь отпустить человека, когда никто от этого не выиграет?
Разрываясь между желанием подойти, наплевав на все, и желанием исчезнуть, так как искушение становилось почти невыносимым, Эмма, тем не менее, боясь пропустить что-то, во все глаза смотрела, как Киллиан неторопливо намыливает свое тело. Шея, грудь… Он удивительно ловко придержал культей скользкий брусочек, намыливая правую руку, вызвав у Эммы чувство щемящей нежности. Когда же правая рука Киллиана с зажатым в ней мылом скрылась под водой, Эмма вдруг пожалела о том, что ванна не прозрачна.
И когда это в каюте стало так жарко?
Ее кожа была влажной от пара и пота, отсыревшие волосы прилипли ко лбу и шее. Пользуясь тихими плесками воды, Эмма со всей осторожностью расстегнула молнию кожанки, надеясь хоть немного остыть.
Не помогло…
К счастью, с мытьем было покончено. Киллиан убрал мыло назад в мыльницу, и снова, расслабленно съехав в ванне, откинулся затылком на край, закрыв глаза и расслабленно положив руки на бортики. Стараясь игнорировать жар, которому, похоже, было мало ее пылающего лица, и который, казалось, вот-вот готов был прожечь не только белье, но и брюки, Эмма глубоко вздохнула, убеждая себя, что все почти позади. Сейчас Киллиан еще немного понежится в горячей воде, потом поднимется, вытрется приготовленным полотенцем, оденется, начнет выносить мыльную воду, и уж тут-то ей, наконец, удастся сбежать.
Вздох получился несколько разочарованным.
Что ж, пока можно было любоваться тем, как подрагивают сомкнутые ресницы, такие длинные, слипшиеся стрелочками от воды и пара. Тем, какими темными кажутся зачесанные назад мокрые волосы, и тем, как непослушная прядь все же прилипла ко лбу, вызывая в кончиках пальцев зуд и желание прикоснуться. Любоваться чуть приоткрытыми соблазнительными губами, вкус которых Эмма отчетливо помнила, точеной линией челюсти, россыпью родинок на плече. Любоваться перекатом крепких мышц под порозовевшей от тепла, блестящей в свете окон и жаровни влажной кожей. Следить за тем, как медленно, размеренно вздымается его грудь в полусонном дыхании…
Медленно?
Эмма моргнула, неожиданно понимая, что еще несколько минут назад тихое мерное дыхание мужчины стало глубже, тяжелее. Недоумевая, она осторожно подалась вперед, вытягивая шею.
Уснул? Что-то видит во сне? И что теперь, следить, чтобы тот ненароком не ушел под воду?
Словно подтверждая ее мысли, Киллиан чуть нахмурил брови. Выдохнул. Ресницы дрогнули, смыкаясь еще плотнее. Руки, прежде расслабленно лежащие на бортиках ванны, с тихим плеском соскользнули в воду.
Эмма заколебалась, не зная, стоит ли ей как-то пошуметь, чтобы мужчина проснулся, или оставить все как есть. А Киллиан тем временем чуть сильнее запрокинул голову. Сглотнул, – Эмма заворожено проследила за движением кадыка. Правое плечо приподнялось. Колени, выглядывающие над поверхностью мутноватой от мыла воды, раздвинулись немного шире. С губ сорвался негромкий стон. Вода снова тихо плеснула, подчиняясь движению руки.
Пазл сложился. Эмма ошеломленно приоткрыла рот, и тут же закрыла, кусая губу.
Нет-нет-нет! Крюк, не смей! Черт возьми, даже не думай делать это!
Гребаный пират ублажал себя у нее на глазах!
И хотя бортик ванны прикрывал самое… интересное, ошибиться было невозможно. Чувства обрушились на нее, как волна, разбивая вдребезги, но разбиться вот так было приятно. В груди заныло – сладко и тягуче. Кружево бюстгальтера вдруг показалось неприятно грубым для напряженных сосков. Жар растекся внизу живота, и складки половых губ мгновенно отяжелели от прилившей к ним крови. Сжимая бедра, Эмма почувствовала, как от сильного желания становится влажным ее белье. И если прежнее возбуждение казалось Эмме почти невыносимым, то, что она испытывала сейчас, могло свести с ума.
Она стискивала руки в кулаки. Кусала губы. Это было невозможно. Просто невозможно оставаться безучастной, глядя на то, как мужчина ласкает себя.
Даже сквозь гул крови в ушах Эмма все равно слышала тяжелое дыхание Киллиана и тихий плеск воды, потревоженной ритмичными движениями руки, сомкнувшейся на возбужденной плоти.
Нет-нет-нет!
Черт бы его побрал!
Возбуждение растекалось по венам, бушевало в крови, распаляя тело, заглушая и без того притихший шепот разума. Казалось, ее воля слабела с каждым движением его руки, с каждым выдохом, каждым тихим стоном.
Мысли путались.
Он никогда не узнает…