Нам неизвестно, как долго Бонапарт всерьез рассматривал идею о союзе с Венецией. Вполне возможно, что она посетила его в самом начале, но он намеренно тянул с предложением, пока не почувствовал, что есть хорошие шансы на то, что Венеция его примет. Но не сразу становится понятно, какие преимущества он видел в том, чтобы добиться дружбы от государства, которое, как он уже знал, находится полностью в его власти, а обязательства и ответственность по отношению к нему могли стеснить его свободу действий после уверенной победы. Однако он старательно добивался этой дружбы: менее чем за два с половиной месяца Венеция получила три отдельных предложения вступить в союз. Первое поступило 21 августа от самого Бонапарта, второе 19 сентября от французского министра Лальманта, а третье, самое официальное из всех, – 15 октября, от Жана Франсуа Рёбелля, одного из пяти членов Директории, ответственных за международные отношения, через посла Венеции в Париже Анджело Кверини. Венеция должна была обсудить это предложение в сенате не позднее марта следующего года, но принятое почти единогласно решение оказалось все тем же – нет.
Почему Венеция отказалась? Возможная (и почти наверняка не единственная) причина – то, что само понятие революционной Франции было отвратительно для тех, кто вершил судьбу Венеции. Пускай поддержка радикальных идей быстро распространялась в других слоях общества, как на материке, так и в самом городе, но для горстки богатых семей, которые представляли собой постоянное правительство Светлейшей республики, Франция была страной анархистов и цареубийц, и рассматривать альянс и договор о дружбе с подобной державой они могли не больше, чем, скажем, король Англии Георг V рассматривал бы подобный пакт с Советской Россией в начале 1920-х гг. Возможно, венецианцы позволили этому отвращению заслонить политическую реальность; а может быть, наоборот, они вполне осознавали опасности, которые навлекают на страну, отвергая предложения Бонапарта, однако все равно решились сохранять твердую позицию в принципиальном вопросе. Если так, то их мужество, каким бы ошибочным оно ни было, делает им честь. Однако есть и другое объяснение, более вероятное и, увы, менее почетное. Дело в том, что даже теперь, когда наплыв наполеоновских сил уже грозил поглотить их, венецианцев настолько пугала мысль о войне, что любая другая перспектива – пусть даже уничтожение – была более предпочтительной. Можно бесконечно спорить о том, могла ли Венеция сохранить независимость, приняв предложение Бонапарта, или он в любом случае пожертвовал бы ею, как только она выполнит свое предназначение. Одно можно сказать наверняка: отказав ему, она не только убедила его в своей инстинктивной враждебности по отношению ко всему, что он представляет, но, что еще хуже, нанесла опасный удар его гордости. Это решение было самоубийственным, и, как только она его приняла, Наполеон подписал ей смертный приговор.
Мантуя пала 2 февраля 1797 г., а с ней и последний оплот австрийской власти в Италии. Шесть недель спустя Бонапарт повел свою армию через перевал Бреннер на территорию империи. Он оставил в Италии лишь то войско, которое счел необходимым для сохранения порядка в уже занятых им городах: легкие гарнизоны в Бергамо и Брешии, где у него были дружеские отношения с местными подеста (и где, по стечению обстоятельств, имелись весьма радикальные группировки среди населения), и довольно значительные силы в Вероне. Это был единственный город, с которым он не мог рисковать, поскольку Верона не только была крупнейшим и важнейшим материковым владением Венеции, но и контролировала подходы к Бреннеру, через который он вполне мог в свое время вернуться в Италию.
К несчастью, в Вероне царили самые сильные антифранцузские настроения. Большой гарнизон уже давно перестал платить за провизию наличными и принуждал местных торговцев принимать купоны и расписки, которые, как всем известно, никогда не будут оплачены. Кроме того, командующий гарнизоном генерал Антуан Баллан считал, что он исполняет обязанности военного наместника: он не считался с местными жителями и помыкал недавно назначенным проведитором Джузеппе Джованелли и заместителем подеста Альвизе Контарини так, словно они были его личными денщиками. Но даже при таких обстоятельствах веронцы, вероятно, молча терпели бы свои несчастья, если бы не совершенно неожиданное событие, случившееся в середине марта: Бергамо и Брешиа подняли восстание против Венеции.