По двум этим причинам Бонапарт решил, что Франция должна немедленно заключить с Австрией мир. Уже 31 марта он написал имперскому главнокомандующему эрцгерцогу Карлу одно из самых лицемерных писем в своей жизни, предлагая закончить войну из гуманных соображений; ответ Карла был положительным, и через неделю стороны договорились о прекращении огня перед предстоящими мирными переговорами.
Итак, 18 апреля 1797 г. в замке Экенвальд неподалеку от Леобена был подписан временный мир между Наполеоном Бонапартом, действовавшим от имени французской Директории (хотя на самом деле он даже не потрудился с ней посоветоваться), и Австрийской империей. По условиям этого договора (детали которого хранились в тайне до их подтверждения полгода спустя при Кампо-Формио) Австрия должна была отказаться от всех претензий на Бельгию и Ломбардию, в обмен на что получала Истрию, Далмацию и все материковые территории Венеции, ограниченные реками Ольо и По и Адриатическим морем. Венеция в качестве весьма неадекватной компенсации получала прежние папские территории Романьи, Феррары и Болоньи.
Вряд ли нужно говорить, что у Бонапарта не было никакого права распоряжаться таким образом территорией нейтрального государства. Правда, он, вероятно, ответил бы на это, что в его глазах Венеция больше не является нейтральной страной. Он не мог принять ее постоянные уверения в доброй воле, когда самими своими действиями она явно демонстрировала проавстрийские симпатии. Снова и снова он предлагал ей дружбу и приглашал присоединиться к нему, но она всегда отказывалась. Кто не с ним – те против него и больше не имеют права на его уважение. Но невозможно было игнорировать тот факт, что законы международной дипломатии не поощряли произвольного дележа территорий нейтральных государств. Каким бы ложным ни был декларируемый нейтралитет Венеции, ее еще следовало заставить от него отказаться, а если в процессе ее получится выставить в невыгодном свете или представить агрессором – тем лучше.
Можно было бы ожидать, что в тот момент Венецианская республика, прекрасно осознававшая возможные последствия франко-австрийского мира и все еще дрожавшая при мысли о ярости Бонапарта по поводу Веронской Пасхи, костьми ляжет, чтобы не нанести ему новую обиду. Вместо этого всего через два дня после подписания соглашения в Леобене Венеция совершила такую чудовищную глупость, в которую почти невозможно поверить даже в контексте всей этой печальной саги о грубых ошибках и политической непригодности. Более того, совершив ее, она сыграла на руку Наполеону.
Утром 20 апреля, в четверг, у входа в порт Лидо появились три французских люгера. Возглавлял их корабль с несколько провокационным названием «Освободитель Италии» (
Однако командующий крепостью Сан-Андреа Доменико Пиццамано решил не рисковать. Как только «Освободитель» вошел в пролив, он дал два предупредительных выстрела над носом корабля. После этого два других корабля немедленно развернулись и исчезли из виду, однако Ложье продолжал плыть до тех пор, пока два вооруженных полубаркаса из Сан-Андреа не вышли ему наперерез и не заблокировали ему путь. В точности неизвестно, что произошло далее: свидетельства французов и венецианцев разнятся, что неудивительно. В какой-то момент лежавший в дрейфе «Освободитель» понесло сильным приливом, и он столкнулся с венецианским галиотом; команда галиота немедленно пошла на абордаж французского корабля, и то же самое сделали команды двух полубаркасов, а Пиццамано вновь открыл огонь и продолжал стрелять, несмотря на то что Ложье подавал сигналы о сдаче. К тому времени, как огонь наконец прекратился, Ложье и четыре члена его экипажа погибли, еще восемь были ранены (один из них, рыбак из Кьоджи, принятый на «Освободитель» штурманом, впоследствии умер). Среди венецианцев было пять раненых. Выживших французов заковали в кандалы, а их корабль (вернее, то, что от него осталось) отбуксировали к Арсеналу.