Когда отчет Донато и Джустиниани о первой встрече с Бонапартом достиг Венеции, дож Манин и синьория уже знали, что республика обречена. Война неизбежна, дальнейшие переговоры невозможны, материковая часть страны практически потеряна; единственная надежда уберечь от разрушения сам город заключалась в том, чтобы подчиниться требованиям завоевателя. Требования эти были ужасны: отречение от власти всей олигархии, отказ от государственного устройства, просуществовавшего более тысячи лет, и замена его демократией. По сути, это была революция, но инициированная сверху теми, кто должен был стать ее главными жертвами, – то есть самоубийство государства.
Но как же следовало совершить это самоубийство? Его нельзя было провести конституционным порядком, через сенат, в котором подобное предложение встретило бы яростное сопротивление; дебаты продлятся много дней, и задолго до их окончания французы окажутся в лагуне. В любом случае – что толку от обсуждений, если это решение неизбежно, и к чему соблюдать конституцию, если она все равно будет отменена? Сенат собрался 29 апреля, чтобы провести некоторые формальные процедуры, не представлявшие особого интереса или важности. Покончив с этим, сенаторы разошлись, как обычно. Больше сенат не собирался.
На следующий день, ближе к вечеру, дож созвал особое совещание. Помимо него и шести советников, на нем присутствовали главы Совета сорока, все члены Совета мудрых, включая уходящих в отставку
Большой совет, однако, продолжал существовать, и 1169 его членов все еще являлись источником политической власти в Венеции. Его нельзя было проигнорировать, как сенат, поэтому первым решением «Черного совета» стало собрание Большого совета следующим утром на срочное заседание, на котором сам дож официально сообщит совету об ультиматуме Бонапарта и будет просить его одобрения предложенных мер. Участники «Черного совета» все еще обсуждали точные формулировки резолюции, когда внезапно прибыла депеша от Томмазо Кондульмера, написанная на его флагманском корабле у Фузины; в ней он сообщал, что первые французские солдаты прибыли на берега лагуны и уже сейчас устанавливают тяжелые орудия в пределах досягаемости города. Эта новость произвела драматический эффект. Все пришли в ужас; кто-то ударился в панику, кто-то потерял самообладание и разрыдался. Франческо Пезаро, до этого являвшийся одним из самых мужественных и твердых сторонников жесткого курса по отношению к французам, открыто объявил о своем намерении бежать в Швейцарию. Сам дож тоже подавал не особенно поучительный пример: он расхаживал по комнате, ломая руки и повторяя слова, которые не мог забыть всю оставшуюся жизнь: «Сегодня ночью мы не будем в безопасности даже в своих постелях»
Однако ночь прошла достаточно спокойно, а на следующее утро, 1 мая, Большой совет собрался, как и было решено, во Дворце дожей, который тогда находился под усиленной охраной работников Арсенала и войска из Далмации. Дож Манин, «со смертельно бледным лицом, залитым слезами»[389]
, поднялся на возвышение и сразу предупредил собравшихся, что его эмоциональное и физическое состояние может помешать ему закончить даже ту небольшую речь, которую он подготовил. Затем он в простых и печальных словах описал обстоятельства, в которых оказалась республика, и предложил принять резолюцию, согласно которой два посланника – Донато и Джустиниани – получат указания сообщить Бонапарту о том, что все политические узники будут немедленно освобождены, а те, кто поднял оружие против французов, – наказаны. Посланникам также давались полномочия обсудить и прояснить, каких именно конституционных изменений требует генерал.Дож не знал, что к моменту одобрения резолюции (598 голосов против 7, с 14 воздержавшимися) посланники уже возвращались в Венецию, а Бонапарт в тот же день издал манифест, в котором перечислялись пятнадцать отдельных доказательств враждебности венецианцев (большинство из них были пародией на правду) и официально объявил республике войну. Одновременно он отправил указание своему представителю в Венеции Лальману немедленно покинуть город, оставив поверенным в делах своего зловещего интригана-секретаря Виллетара. Другие директивы были направлены французским командующим в Италии, с приказом обращаться со всеми венецианцами как с врагами и удалять изображения льва святого Марка, где бы они ни появлялись.