Наступает утро воскресенья. И похоронный агент приходит за телом.
Только один из ее сыновей может подъехать к больнице, чтоб, соблюдая дистанцию, увидеть гроб издалека и отдать последние распоряжения. Он не видел ее с того видеозвонка. Потом его машина поворачивает направо, другая машина увозит тело налево.
И тут ты не выдерживаешь. Это слишком. И если до сих пор ты не плакала, то теперь не можешь больше сдерживаться.
А дома ты открываешь фейсбук. Повсюду жалобы. У нас отняли свободу. Мой малыш не может прогуляться по парку. Собака устала все время ходить вокруг дома. А в магазине закончились дрожжи…”
Я отрываюсь от газеты. Прыгающий взгляд скользит по фасаду дома перед газетным киоском. В одном из раскрытых окон, прильнув к друг другу, нежатся на солнце две подушки. Итальянцы по утрам выбивают перины, а подушки кладут проветриваться на окна. Наволочки чуть топорщатся и надуваются на ветру, подушки отдыхают после ночной службы – им хорошо рядом.
“Пусть будет нашей высшей целью одно: говорить как чувствуем и жить как говорим. Тот исполнил свое обещание, кто одинаков, слушаешь ли ты его или смотришь”[33]
.День двадцать шестой
День прошит насквозь солнцем и ветром. За окном колышутся страницы ненаписанных книг и тени ненапечатанных офортов. Из дома напротив доносится обрывок скайп-беседы соседа с коллегой с юга: а у вас, а у нас. Он ждет результата теста на вирус, а его жена ходит на работу – врачи сказали, можно, хотя, конечно, это бред… Ну давай, спасибо, что позвонил, держитесь там.
В соседней комнате слышно весеннее щебетание – по-английски. В другой ритмичные мелодии – у младшей онлайн-урок по балету. Сама я на вечер вынуждена делать нелегкий выбор между скайп-аперитивом, Zoom-ужином и лекцией по истории искусств.
Днем написали из пенсионного фонда: вам надо зарегистрироваться, чтобы получить правительственную карантинную компенсацию. Вслед за этим от наплыва запросов рухнул сайт пенсионного фонда. Италия верна себе.
Март в этом году выдался холодный и ветреный. Апрель обещает быть подобрее. В нашем садике, еще по-зимнему пустоватом, на клумбе (бывшем колодце) проклюнулись карандашные ростки ландышей. Где-то по стене прошелестела первая ящерица.
Никогда еще не доводилось мне жить в будущем. Никогда еще взаимонепонимание и просто непонимание не шло такими волнами. Каждый день я наблюдаю, как сначала французские, потом швейцарские и английские друзья проходят наш опыт двухнедельной давности, а московские еще только входят в уже кажущиеся такими далекими первые дни вынужденного домоседства. Не без отечественной специфики, конечно: что ни скручивай – все равно выходит автомат Калашникова. Но дело даже не в действиях (или безответственном бездействии) властей. Дело в незаживающем отрыве от мировой ткани, который сейчас ощущается особо остро.
Все благополучные страны входят в карантин похоже. Каждая несчастная – по-своему. Так, как будто она первая. Каждый третий или пятый пост на русском языке о том, что автор-де понимает все про вирус и эпидемию, но он против паники. Под паникой подразумевается широкий спектр фактов уже накопленного другими странами опыта. Дальше тоже есть варианты. Сезонный грипп. Средняя смертность. Чехарда цифр и данных. В разных изводах эта смесь почему-то приносит невероятное утешение любителям статистики: такое ощущение, что столбцами цифр они пытаются отгородиться от идеи собственной смертности. Не надо сеять (возбуждать, нагнетать) панику. В чем именно проявляется геройское сопротивление панике, из этих сообщений не очень понятно, но не исключаю, что все эти люди уже записались в добровольцы и разносят еду и лекарства запертым по домам пенсионерам. Пока среди всех моих друзей я вижу немногих, кто пытается организовать системную помощь, в очередной раз беря на себя заботы государства.
Паника… Пан – нелепый влюбчивый лесной бог со свирелью. Бог не каменных городов, а лесов и пастбищ, покровитель пастухов и охранитель стад. В греческой мифологии из-за него люди испытывают ничем не объяснимый