По черным улицам белые материсудорожно простерлись, как по гробу глазет!Вплакались в орущих о побитом неприятеле:«Ах, закройте, закройте глаза газет!» Письмо.Мама, громче!Дым, дым, дым еще!Что вы мямлите, мама, мне?Видите, весь воздух вымощенгромыхающим под ядрами камнем!Ма-а-а-ма!Сейчас притащили израненный вечер.Крепился долго, кургузый, шершавый,И вдруг, надломивши тучные плечи,Расплакался, бедный, на шее Варшавы.Звезды в платочках из синего ситцаВизжали: «убит, дорогой, дорогой мой!»И глаз новолуния страшно коситсяНа мертвый кулак с зажатой обоймой.Сбежались смотреть литовские села,Как, поцелуем в обрубок вкована,Слезя золотые глаза костелов,Пальцы улиц ломала Ковна.А вечер кричит, безногий, безрукий:«Неправда, я еще могу-с —Хе! —Выбряцав шпоры в горящей мазурке,Выкрутить русый ус!»Звонок.Что вы, мама?Белая, белая, как на гробе глазет.«Оставьте! О нем это, об убитом, телеграмма.Ах, закройте, закройте глаза газет!»Октябрь 1915 г.
«Война объявлена!»
«Вечернюю! Вечернюю! Вечернюю!Италия! Германия! Австрия!»И на площадь, мрачно очерченную чернью,Багровой крови пролилась струя!Морду в кровь разбила кофейня,Зверьим криком багрима…Отравим кровью игры Рейна!Громами ядер на мрамор Рима!С неба, изодранного о штыков жала,Слёзы звезд просеивались, как мука в сите,И подошвами сжатая жалость визжала:«Ах, пустите, пустите, пустите!»Бронзовые генералы на граненом цоколеМолили: «Раскуйте, и мы поедем…»Прощающейся конницы поцелуи цокали,И пехоте хотелось к убийце-победе.Громоздящемуся городу уродился во снеХохочущий голос пушечного баса,А с запада падает красный снегСочными клочьями человечьего мяса.Вздувается у площади за ротой рота,У злящейся на лбу вздуваются вены…«Постойте, шашки о шелк кокотокВытрем, вытрем в бульварах Вены!»Газетчики надрывались: «Купите вечернюю!..Италия! Германия! Австрия!»А из ночи, мрачно очерченной чернью,Багровой крови лилась и лилась струя.20-го июля 1915 г.
Рисунок Давида Бурлюка
Николай Бурлюк
Ночная пиявка
Осенний, сырой вечер разлагающий одежду. Темные своды рощи и тлеющие листья. Неба нет и вместо него склизкий черный коленкор. Влажные босые ноги липнут к податливой земле. Пар и тепловатый туман приникли к очам и только видны под стопами глазницы усопших листьев. Приклеиваются к съежившимся подошвам узкие листья ивы и распухшие — осины.
Скользит случайный и плотно пристает к руке, медовый и прозрачный, последний лист. Бессильно ожидаю ветра, — не сдует ли его, — но желтый серп стягивает кожу как колодой и, когда судорожным движением срываю ее — ночную пиявку, — обнаруживается отверстие; всего в один дюйм, но в него видна пустота целлулоидного тела.
Прозрачная и дутая кожа рук светится голубоватым фосфорическим сиянием и шуршит о бесплодные, наполненные воздухом, бедра — и затем, затем я висну на встречной былинке, ближе к возможному небу, — как кобылка, отдавшая все внутренности во власть будущему солнцу.
Пансион уродов
Среди людей и в вертикальных домах задыхаешься. Чувства тусклы и их слабый ток поглощается песком разума, ранее чем он прольется наружу.