По представлениям этого подхода мир перешел к намного более сложным проблемам, чем это было раньше. С одной стороны, это проблемы, сложность которых не позволяет раскладывать их на более простые; С другой – они приходят с большой скоростью, не позволяющей адекватно к ним подготовиться. Поэтому поставлена проблема – идти впереди будущих внутренних и международных кризисов, чтобы быть к ним готовыми.
Л. Фуерт, создатель этого направления, в своей книге (2012) говорит, что впервые эта идея пришла в электронном письме его студента в 2008 году, высказавшего ее в отношении атак в Мумбаи, которые не смогла предвидеть разведка. Сам Фуерт подчеркивает, что невозможно во всем полагаться на кризисный менеджмент – нужно идти впереди событий.
Гибридная война в российском варианте как раз и оказалась очень продуманным вариантом воздействия на принятие решений разных сегментов населения и институтов украинского государства. Украинская армия, к примеру, в случае Крыма оказалась полностью бездействующей.
С. Хасан – известный специалистом по депрограммированию при выходе из тоталитарных сект (см. о нем [4], перевод его книги [5]), удачно разграничил два понятия: промывание мозгов и контроль над разумом [6]. Он приводит пример захвата в заложники П. Херст, дочери миллиардера, которая в результате нахождения в плену переходит на политические взгляды своих захватчиков (см. о ней [7]). В ее случае он видит именно «промывание мозгов», поскольку она была захвачена силой. И далее он говорит о контроле разума:
Украина, ее армия, ее государственные институты и ее население оказались неадекватными возникшими перед ней вызовами в Крыму. В случае Донбасса ситуация была переломлена, но, опять-таки, не за счет государственных институтов, а с помощью возникших как бы ниоткуда добровольческих батальонов и волонтерского движения, принявших основной удар на себя.
В гибридной войне скорость физических действий опережает скорость понимания происходящего и, соответственно, принятия решений. Атакующая сторона движется по запланированной ими траектории, в то время как атакуемая сторона воспринимает это движение как случайное и неподдающееся пониманию.
Модель непонимания противником того, что происходит, хороша для атакующей стороны еще и тем, что под такую реакцию мимикрируют те, кто вообще не хочет или боится реагировать. Они оказались также чисты перед законом – ни один человек не понес наказания, например, за сдачу без единого выстрела Крыма.
В украинском варианте войны имело место резко сокращенное физическое пространство развития действия с одновременным резким расширением информационного пространства. Украина получила почти бесконечное количество интерпретаций и интерпретаторов, продвигавших совершенно противоположные понимания. Это несоответствие принесло возрастание разного рода когнитивных искажений, когда «враг» мог мимикрировать под «друга», солдаты «забывали» применять оружие. Самым страшным и одновременно странным стало то, что военные отказались от своей роли «защитников отечества», к которой их всю жизнь готовили, выплачивая содержание и раздавая звания и ордена. Военные в Крыму внезапно стали гражданскими лицами, причем без оружия, превратившись просто в зрителей того, что разворачивалось перед их глазами.
Существенную роль в этом украинском проигрыше сыграло то, что все это время российское телевидение было более сильным по воздействию, чем телевидение украинское. Украина и Россия рассматривались как принципиально братские страны, никакие военные действия между ними не могли предполагаться. Информационное и виртуальное пространства, условно говоря, были общими при раздельных физических пространствах.
Однако затем имел место переход возможных ситуаций в реальность, поскольку невозможное совершенно спокойно стало реализовываться. В случае Крыма никто себе не мог представить, что далее эту ситуацию продолжит Донбасс. Возникает нечто сходное с окном Овертона, когда не стреляющие «зеленые человечки» в Крыму, на которых вовремя не среагировали, смогли «разрешить» появление стреляющих вовсю ополченцев на Донбассе.