Читаем Вокруг державного престола. Соборные люди полностью

Заехав на бревенчатый настил, телега свернула к Сытенному двору и остановилась возле раскрытых дверей амбара. Высокий крепкий возница перекинул вожжи одному из своих спутников и спрыгнул на землю. Втянув голову в плечи, быстро скользнул внутрь амбара. Его спутники так и остались сидеть, устало понурив головы в мокрых шапках.

«Умаялись бедолаги», – сочувственно подумал Одоевский, представив себе их длинный путь под дождем, и трудности, которые пришлось преодолевать.

Из амбарного лаза вместе с возницей выскочили еще двое мужчин. Подойдя к телегам, начали таскать на плечах мешки с товаром в амбар.

Картина была привычной, и Одоевский, понаблюдав еще за работой, вздохнув, отвернулся.

Он увидел, как Околотков и Соковнин направились к коновязи, и начал спускаться с крыльца.

Пока шел к царскому дворцу, на него зарилась и галдели собирающиеся здесь по утрам площадные. Каждый день, будь то в Москве, или в Коломенском, собирались на площадях такие вот худородные и менее родовитые стольники, стряпчие, и прочие жильцы Москвы, Твери, Ярославля, Новгорода. Им не дозволялось проходить в царские палаты, и они толкались здесь, громко рассуждая о своей родовитости или переданных в разряды спорных делах. Одоевского знали, некоторые окликали его, почтительно кланялись и здоровались.

Высокое царское крыльцо окружала толпа хмурых не выспавшихся стрельцов, несущих охрану. Получив команду стрелецкого полковника, зорко прощупавшего взглядом подошедшего боярина, развели перед ним протазаны, освобождая проход. Одоевский поднялся с важным видом и прошествовал дальше по длинным деревянным переходам в Переднюю палату. Войдя, увидел маявшихся ожиданием бояр Черкасского, Соковнина и Голицына.

– Государь принимает? – спросил он у стоявшего перед дверями царской палаты дьяка.

– Здесь.

– Так, пойди, доложи, – прикрикнул Одоевский.

Войдя, он увидел сидевшего за столом, возле разноцветной изразцовой печи царя, который увлеченно играл со своим постельничим Михаилом Алексеевичем Ртищевым в шахматы. За спиной у царя тяжело сопели и топтались в тяжелых и душных кафтанах бояре Шереметев и Трубецкой. Оба играть не умели. Присесть боярам было негде: из горницы кто-то намеренно вынес все лавки. А на тонконогих низеньких стульчиках на польский манер дородным боярам сидеть неудобно, по причине узости сидений. Вот и приходилось обоим подпирать стенку и многозначительно оглаживать растрепанные длинные бороды, да утирать катившийся из-под шапок пот, с тоской наблюдая за неторопливыми движениями государевой руки, с задумчивым видом переставляющего на доске шахматные фигуры.

Никита Иванович прищурился и заговорщически подмигнул Шереметеву, указывая глазами на Ртищева, как будто говоря: «Что, опять перебил всю обедню?»

Шереметев повеселел, утвердительно кивнул и незаметно подтолкнул в бок совсем уже обессилевшего Трубецкого.

Одоевский многозначительно кашлянул. Государь оглянулся.

– А, это ты, Никита Иванович! Однако ж не вовремя, – пробурчал он и снова отвернулся, уткнувшись глазами в шахматную доску.

Государь был явно не в духе. Одоевский попятился, намереваясь незаметно выскользнуть из горницы, но государь, не глядя, громко осадил:

– Куда навострился?

Боярин замер.

– Подожду, государь, за дверью. Пока ты занят, негоже мне с моими пустыми делами соваться, – в его голосе прозвучала легкая ирония.

Государь передвинул коня, подумал и усмехнулся. После чего уже более миролюбиво произнес:

– И то верно, ступай.

Одоевский вышел в переднюю. Ждать пришлось долго, и он разговорился с недавно назначенным из тысяцких начальником Стрелецкого и Иноземского приказа боярином Черкасским.

Яков Куденетович происходил из многочисленного знатного рода Черкасских. Это был мужчина лет сорока пяти, маленького роста, подвижный и ловкий. Голова его казалась большой и несоразмерной туловищу. Зато крутой лоб, над которым топорщились короткие поседевшие пряди когда-то смоляных волос, поражал мощью и благородством. Черные внимательные глаза светились проницательностью и умом, а светлые усы и пушистая борода, обрамлявшие его непривлекательное, с необычайно резкими чертами лицо, завершали облик.

Характер его весь выражался в порывистых, точных и ловких движениях. Он почти не ходил, все время как будто бежал. По натуре же был смел и решителен. Если ему поручалось какое дело – будь то сопровождение царя в поездке в дальний монастырь или вотчину, или же участие в каком либо семейном событии царской четы – все он исполнял самозабвенно и мастерски, доводя всякое дело до красивого конца. И точно также мастерски боярин владел любым оружием: луком, саблей, топором и кинжалом.

– Государь хочет на следующей неделе устроить смотр стрелецким полкам. Я кое-что придумал для него, – сказал он Одоевскому, блестя умными хитро прищуренными глазами.

– Жаль, не увижу. А я бы посмотрел на твою придумку. Знаю, какой ты мастер загадки придумывать, – с сожалением проговорил Одоевский, которому военная тема была хорошо знакома по старому месту службы воеводой в Ржеве и Астрахани.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Трезориум
Трезориум

«Трезориум» — четвертая книга серии «Семейный альбом» Бориса Акунина. Действие разворачивается в Польше и Германии в последние дни Второй мировой войны. История начинается в одном из множества эшелонов, разбросанных по Советскому Союзу и Европе. Один из них движется к польской станции Оппельн, где расположился штаб Второго Украинского фронта. Здесь среди сотен солдат и командующего состава находится семнадцатилетний парень Рэм. Служить он пошел не столько из-за глупого героизма, сколько из холодного расчета. Окончил десятилетку, записался на ускоренный курс в военно-пехотное училище в надежде, что к моменту выпуска война уже закончится. Но она не закончилась. Знал бы Рэм, что таких «зеленых», как он, отправляют в самые гиблые места… Ведь их не жалко, с такими не церемонятся. Возможно, благие намерения парня сведут его в могилу раньше времени. А пока единственное, что ему остается, — двигаться вперед вместе с большим эшелоном, слушать чужие истории и ждать прибытия в пункт назначения, где решится его судьба и судьба его родины. Параллельно Борис Акунин знакомит нас еще с несколькими сюжетами, которые так или иначе связаны с войной и ведут к ее завершению. Не все герои переживут последние дни Второй мировой, но каждый внесет свой вклад в историю СССР и всей Европы…

Борис Акунин

Историческая проза / Историческая литература / Документальное
Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи
Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи

Что такое патриотизм: эмоция или идеология? Если это чувство, то что составляет его основу: любовь или ненависть, гордость или стыд? Если идеология, то какова она – консервативная или революционная; на поддержку кого или чего она ориентирована: власти, нации, класса, государства или общества? В своей книге Владислав Аксенов на обширном материале XIX – начала XX века анализирует идейные дискуссии и эмоциональные регистры разных социальных групп, развязавших «войну патриотизмов» в попытках присвоить себе Отечество. В этой войне агрессивная патриотическая пропаганда конструировала образы внешних и внутренних врагов и подчиняла политику эмоциям, в результате чего такие абстрактные категории, как «национальная честь и достоинство», становились факторами международных отношений и толкали страны к мировой войне. Автор показывает всю противоречивость этого исторического феномена, цикличность патриотических дебатов и кризисы, к которым они приводят. Владислав Аксенов – доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН, автор множества работ по истории России рубежа XIX–XX веков.

Владислав Б. Аксенов , Владислав Бэнович Аксенов

История / Историческая литература / Документальное