Доктор Джейсон знал, что хозяйка замка не хотела напоминать ему о непреодолимой разнице в их общественном положении, это вышло невольно. Но все равно почувствовал себя уязвленным. Однако привычно скрыл это. Всю свою жизнь Джейкоб Джейсон страдал от мысли, что он плебей. Он хотел бы родиться аристократом, иметь замок, слуг и прочее, что прилагалось к этому. Но ему приходилось утешаться тем, что он гениален. Над вопросом, обменял бы он свою гениальность на аристократические корни, предложи ему это некто всесильный, Джейкоб Джейсон старался не задумываться. Но только из опасения предать то единственное, что ему дала природа. Предать, не получив за это награды — это было бы непростительно глупо для такого умного человека, как он.
— Я переоденусь, с вашего позволения, — сказал доктор Джейсон и, гордо подняв голову, вышел из комнаты. Несмотря на обиду, отказываться от обеда он не собирался.
Лиз с удивлением посмотрела доктору вслед, но забыла о его существовании, как только за ним закрылась дверь. Она еще раз глубоко вздохнула, словно набираясь мужества, и, предварительно постучав, вошла в собственную спальню, которую она без раздумий отдала Фергюсу, когда его принесли в замок. Она отдала бы ему и больше, но знала, что он отказался бы. Он не принял бы даже ее спальни, если бы не потерял сознания.
— Привет, Фергюс! — весело произнесла она, входя. — Помнишь меня?
Кожа на лице и руках Фергюса, лежавших поверх одеяла, уже начала приобретать синюшный оттенок, как это обычно бывает при нарушении кровообращения. Сумрак окутывал комнату. В проеме окна виднелось темное небо с пятнами грозовых облаков. Фергюс поднял глаза, и Лиз увидела в них неземную отрешенность.
— Я умираю, Лиз, — сказал он. — И не уверяй меня, что это не так. Даже если бы Джейкоб умел скрывать свои мысли, твои заплаканные глаза сказали бы мне это.
Лиз слабо запротестовала:
— Это не так, Фергюс! Доктор Джейсон сказал…
— И давно ты стала верить в чудеса, Лиз? — попробовал улыбнуться Фергюс, но вместо этого его тонкие губы искривились от боли.
— Когда тебя принесли в мой дом с ножом в сердце. А, впрочем, нет, еще раньше. Когда моя внучка сказала, что полюбила твоего внука. Разве это не чудо?
— Casus. Слепой случай.
— Hoc erat in fatis, — возразила Лиз. — Так было суждено судьбой. Той, что развела нас с тобой.
Они помолчали. Затем Фергюс сказал:
— Мне нужна твоя помощь, Лиз.
— Ты можешь рассчитывать на меня, — ответила она. — Ad finem saeculorum. До скончания веков.
Фергюс назвал ей номер мобильного телефона гнома Вигмана.
— Позвони ему и скажи, что я умираю. И что я жду его как можно быстрее, — сказал он и виновато добавил: — Прости, что я приглашаю своих гостей в твой дом.
— Тебе незачем извиняться, — сказала Лиз, едва сдерживая вновь подступившие к глазам слезы. — Хочешь, я подарю тебе свой замок, чтобы тебя не смущали подобные пустяки?
— Я прошу простить меня не за это, — возразил Фергюс. — Мой гость… Он… — Эльф замялся, сомневаясь, но все-таки договорил: — Не совсем человек.
— Я догадывалась, что ты водишь дружбу с сомнительными личностями, — не сдержавшись, колко ответила Лиз. — Еще полвека тому назад.
— Поэтому ничему не удивляйся, когда он появится, — попросил Фергюс. — В душе он добрый малый.
— Nil admirari, — тихо произнесла Лиз. — Ничему не удивляйся. Почему ты не сказал мне этих слов раньше? Быть может, я прожила бы совсем другую жизнь.
И, горько рассмеявшись, она громко сказала:
— Amicus meus! Друг мой!
Но Фергюс не обратил на ее слова никакого внимания. Он спешил. У него оставалось совсем мало времени. А, главное он даже не знал, сколько.
— Ты не могла бы позвать Альфа? — спросил он. — Мне надо многое рассказать ему, прежде чем…
— Конечно, amicus meus, — ответила Лиз.
А в глазах ее читалось: «Когда же придет мой черед?».
Но Фергюс не ответил на ее немой вопрос. Или, что было вернее, не захотел ответить.
Альф вошел, и Фергюс сразу понял, что он счастлив и опечален одновременно. Любовь к Оливии делала его счастливым, страх за жизнь деда — несчастным, и эти два противоположных чувства отражались на его лице, стремительно меняя друг друга. Казалось, что облака, гонимые ветром по небу, то застилают, то снова открывают солнце.
Фергюс улыбнулся юноше, чтобы ободрить его. Улыбка вышла вымученной, но Альф был слишком взволнован, чтобы заметить это, и обрадовался. Он огляделся, но, не найдя ничего более подходящего, был вынужден присесть в кресло на золоченых ножках, в котором до него сидела Лиз. Кресло жалобно затрещало, однако выдержало, доказав, что в старину умели делать не только изящную, но и прочную мебель. Альф старался не делать лишних движений, опасаясь оказаться на полу.
— Привет, дед, — сказал он. — И напугал же ты всех нас!
Но Фергюс не стал терять времени на любезности.
— Думаю, Альф, у тебя накопилось ко мне множество вопросов, — сказал он, не повышая голоса и стараясь произносить короткие фразы, чтобы обмануть свое сердце, которое отзывалось болью на каждое произнесенное им слово. — На которые ты хочешь получить ответы.