«Здравствуйте, дорогие Шура, Вера и детки! Долго не было от тебя писем, и вот сегодня получил три письма: от тебя, от Веры и от Верочки. И как я разочаровался в них! Лучше бы таких писем и не получать совсем! Известие о смерти мамы совсем меня огорошило. Всего ожидал, но только не этой печальной вести. Еще так недавно я ее видел вполне здоровой, жизнерадостной, и казалось, что ей еще жить да жить. Не хочется верить, что я ее больше никогда не увижу, и никогда больше моя заботливая теща не будет суетливо бегать по комнате, покрикивать на дочек и старательного угощать своего зятя. Никогда больше эта мудрая и хозяйственная женщина не подскажет, как лучше жить на свете. Не разопьем больше пол-литра, и не станцует и не споет она украинскую песню. Теща – это название как-то не подходило к ней, и по отношению ко мне она была скорее матерью. И вот теперь моя вторая мать ушла, так и не повидав своей Родины. А как она об этом мечтала. Ведь мы точно договорились, что я вышлю визу, и она приедет опять в Гомель. И теперь, когда это скоро должно было осуществиться, ее не стало. Да, тяжелая утрата! Я весь день хожу как очумелый, ничего не клеится по работе. Смотрю на ее карточку и не верится, что она умерла. Ну что ж, верно так уж бедной суждено. Я знаю, как вам обоим тяжело переживать это горе, но крепитесь, мои дорогие. Ты, Шура, особенно крепись, потому что тебе предстоит нелегкая дорога, и больным ездить ой как трудно! Пока еще близок фронт и виз не дают, но все может очень скоро измениться в лучшую сторону, и тогда нужно будет выезжать в путь вполне здоровой. Я живу так себе. Жизнь еще не вполне вошла в колею, и много есть недостатков. Ты спрашиваешь, что осталось у нас на старой квартире? Я уже писал: ничего не осталось, только проводка. Квартира Шляйцевых провалилась, середины дома вообще нет. А с нашей стороны дом тоже разберут. Я живу на Сортировочной улице, там, где жил Скоробогатов, наш главбух. Имею кровать, тумбочку, стул ломаный, топор и больше пока ничего. Вчера послал тебе 500 рублей. Ты, Шура, не получай большей денег, что от Василя маме шли алименты, а напишите и ему, и в Управление дороги, чтобы денег не высылали, а то, если будешь получать дальше, то подведешь почтовых работников, которые тебе доверили получать деньги. Погода гнилая, мокро, дожди идут. Ботинки расползлись совсем, а в валенках ходить невозможно. Теперь, когда наша переписка наладилась, я прошу тебя, Шура, пиши хоть открытки. Я тоже постараюсь чаще писать. Пиши твои планы насчет переезда. Думаю, что весной визы начнут давать. А самое главное – и ты, Шура, и Вера-большая, примиритесь с мыслью об утере мамы, потому что заниматься самоистязанием нет никакого смысла, и кроме вреда себе вы ничего не достигнете, против факта не пойдешь – мертвые не оживают. Жаль, хорошая женщина была Федотовна, но теперь, к сожалению, осталось только чтить ее память. Ну, пока, дорогие, пишите. Ваш А.М.».
26.01.1944
Жена Шура пишет мне из Среднего Постола в Гомель:
«Здравствуй, дорогой мой Саша!
Шлю тебе привет. Ровно месяц, как я не получаю от тебя писем, а без них скучно. Я живу в деревне, а твои письма идут на Ижевск. Ты, наверное, уже получал наше письмо, где мы сообщали о постигшем нас горе – смерти матери. Вчера было сорок дней, как она умерла. Мы ее поминали, сделали обед, звали людей, кто был на похоронах. Живем хорошо, сыты, но очень скучно. Охота скорей попасть на Родину, пожить с тобой вместе. Здоровье мое неважное, чувствую себя плохо, дня четыре совсем болела. В общем, сыта, а здоровья нет. Думаю на днях поехать в Ижевск за письмами. До свидания, дорогой, крепко целую. Твоя Шура».
28.01.1944
Я пишу письмо жене Шуре в Средний Постол:
«Здравствуйте, мои дорогие!
Шура, я уже раньше просил тебя выслать мне книжки. Наверное, ты не получила того письма. Вышли, пожалуйста, очень нужны эти книги. Я знаю, что после смерти мамы вы все находитесь в удрученном состоянии, но нужно взять себя в руки и не поддаваться унынию. Все равно ничего не изменить, матери не воскресишь, а здоровье испортишь. Как живете? Какие планы насчет переезда в Гомель? Пиши, жду. Ордер на квартиру у меня уже есть, и будут брать плату. Будет комната, а может и две. Квартира неплохая, но без тех удобств, что были у нас раньше. Я от тебя получил пока только одно письмо в Гомель. От Веры имею письмо и от Верочки две открытки. Пишите. Целую все. Не горюйте».
29.01.1944
Жена Шура пишет мне открытку:
«Здравствуй, дорогой Саша!
Шлю тебе свой привет! Дорогой, я попала в Ижевск, получила от тебя пачку писем, но все неутешительные. Живу я в деревне, как уже писала. Живу хорошо, все сыты. Очень спешу, на базаре ожидает лошадь. Хотела тебе выслать денег, но, к большому огорчению, деньги не принимают. Книги тебе вышлю. Шура».
30.01.1944
Я пишу жене в Средний Постол:
«Здравствуйте, мои дорогие!