– Брыли подбери, – зашипел ощерившийся Удав, методично потряхивая хрипящего парня. – А то из-за языка твоего поганого все землю жрать будем, я на Верома за треп твой не полезу, ты его в лицо назови, и погляжу я…
– Правильно, Вяленый, верно жизнь понимаешь. – Ровный насмешливый голос оборвал гневную тираду Удава, и сухощавая гибкая фигура скользнула между валунами, окружавшими компанию. – Потому и взял тебя, на увечье не глядя. А ты, маленький, – запоминай: дважды тебе долг платить. Первым слова оплатишь, за спиной моей сказанные, а второй – за то, что Гро прервал, на песню его наступил. Пошли, мальчики, подставим плечи…
Костлявый Гро ловко набросил ремень своего лея, и ветер побежал за уходящими людьми, подхватывая на лету отголоски тягучей чужой мелодии. Когда приезжие скрылись в сумерках, толстая Нола громко причмокнула губами, и из обступившей развалины рощи вышли двое в широких накидках с капюшонами.
– Ну что, лапа? – тихо спросил подошедший первым.
– Да ерунда, парни, – подняла голову Нола, и голос ее был сух и колюч. – Щенок неопасен, певун их вообще рохля; Удав, конечно, удав, только – вяленый, калека. Вожак – этот да, матерый, его на бабу не купишь…
– Ну и не надо. – Накидка распахнулась, и под ней блеснул кольчатый самодельный панцирь. – Матерый, говоришь… Добро, пусть пороются в схронах, а мы пока погуляем. Только про певца ты зря, Нола, плохо ты людей считываешь. Как это он – про вспышку ножа, у хребта-то? Нужная песня, с понятием, даром что городская… Ты певунов пасись, баба, им человека глянуть – что струны перебрать…
– Пошли, Ангмар, – отозвался его молчаливый спутник. – Пошли. Пора, ребята ждут.
Ветки цветущего кизила затеняли веранду и мешали папаше Фолансу разглядеть на просвет янтарный листик крохотной вяленой рыбешки с хрупкими прожилками белесых косточек. Ее товарки были беспорядочно разбросаны по всему многоногому столу и дожидались своего часа окунуться в пенный прибой густого домашнего пива.
– Зря, – папаша Фоланс прервал созерцание и отхлебнул изрядный глоток.
– Зря, – папаша Фоланс вытер встопорщившиеся усы и грохнул кружкой о столешницу.
– Зря, – папаша Фоланс оторвал облюбованной жертве голову и с проворством палача швырнул ее в кусты под навесом.
– Зря. Зря вы сюда приехали, господин Вером. Видите ли… У нас тихая заводь, и, как во всякой тихой заводи, здесь встречаются своего рода странности. Но… это наши домашние, уютные странности, они никому не жмут и… Ничего вы не найдете, милейший господин Вером, а всем кругом будет наплевать и на вас, и на непривычный говор ваших людей, и на ваши невинные круги возле Сай-Кхона. Старики, правда, дергаются, боятся старики, бороды скребут, только вам, как я понимаю, тоже наплевать на их страхи. Это все, надо полагать, вроде такого соглашения с обеих сторон, опять же с обеих сторон и оплеванного, я хочу сказать…
– Ну почему же? – Арельо Вером сдул пену со своей кружки и, вылив часть пива перед собой, внимательно следил за лопающимися матовыми пузырьками. – Я, знаете ли, предпочитаю людей, которые боятся. Я и сам, знаете ли, часто боюсь. Это бодрит. Кстати, я и не собираюсь ничего искать в Сай-Кхоне. Я собираюсь там терять. Возможно, деньги, вложенные в дело, возможно – жизни, себя и своих… ну, скажем, товарищей, хотя это будет лишь фасадом правды. Возможно…
– Возможно, разум, – закончил папаша Фоланс, ловко кидая в лицо собеседника особо колючей и хвостатой рыбой. Вером двумя пальцами прихватил ее за плавник и с хрустом разорвал на несколько частей.
– Благодарю вас, – сказал Арельо Вером. – Итак…
Папаша Фоланс осклабился.
– Если вы и удачу так же ловите за ее скользкий хвост, то я, пожалуй, взял бы мои слова обратно, но… Что сказано, то сказано. Пусть везучий господин Вером соблаговолит подойти вон к тому краю веранды, и в щели забора он сможет увидеть безумца, пару лет назад ходившего в Сай-Кхон. Только, в отличие от вас, он потерял единственное, что имел, – рассудок. Старики шепчут – он видел Бездну…
Арельо кивнул и поднялся из-за стола. Он подошел к папаше Фолансу и наклонился, высматривая между досками видимый край улицы. Удав, неподвижный сонный Удав, равнодушно торчал у ворот, полуприкрыв высохшие шелушащиеся веки, а напротив… Напротив сидел идиот в немыслимом пестром рванье и сером, ободранном внизу плаще. Идиот тряс кудлатой головой, взмахивал руками, чертя в горячем воздухе круги, и бормотал себе под нос неслышный бред. Изредка он вскакивал и, припадая на правую ногу, тыкал сжатым кулаком перед собой, топая и каждый раз резко отдергивая кисть назад.
– И так всегда, – папаша Фоланс, отфыркиваясь, встал за спиной Верома. – Походит, походит – и сидит. Потом скачет и орет. Все дома изрезал – кружки какие-то, загогулины… Хотели избить, но – несчастный человек, сами понимаете; да и красиво в общем выходит, даже очень. Теперь зовут иногда – мол, давай, укрась подоконник там или дверь… Тем и кормится. Тут недавно каменотес наш, Сорбан, трепался – староста ему ограду заказал, негоже, мол, старостиному дому и без ограды; так он тачку взял и за камнями…