Ничего в ней не переменилось с того дня, когда офицер смело выходил через распахнутые двери, оставляя милую Анну разбитой на полу. К непониманию своему, погрузившись в воспоминания, он не испытал ничего: ни гордости, ни омерзения, ни даже сожаления. Алексей безразлично оглядел книги на стене, аккуратно провёл рукой по резному краю деревянного стола и остановился. В сознании его промелькнули крики, и офицер пошатнулся на подкошенных ногах. Взгляд его упал под стол и прямо у треснувшей ножки стола, оставшейся сломанной, зацепился за что-то белое. Обойдя стол, граф поднял лист бумаги, сложенный в несколько раз.
– Письмо…
Пробежавшись глазами по первым строкам, он опрометью бросился вниз, в гостиную. На его удачу, там уже сидели супруги Милютины, как всегда, молча.
– Михаил Степанович! Ольга Петровна! Простите, – он приложил руку к груди и кивнул головой. – Я нашёл в вашем кабинете…
Граф молча принял из его рук бумагу и развернул её.
–
Алексей поднялся со стула и сочувственно принял письмо из рук мужчины и шумно выдохнул, принимаясь читать.
–
Он поднял глаза на супругов: на их лицах красовалось непонимание.
– Про-должайте…
–
Алексей, весь перемёрзший от ужаса, посмотрел на графа и графиню. Слова их дочери принимали наконец какой-то смысл, и теперь перед их глазами стоял не несостоявшийся зять, а кто-то иной, больше не похожий на человека.
–
Алексей кончил читать и безмолвно опустился на стул, с которого так резво подскочил ранее. Он судорожно цеплялся за остатки уверенности и фальшивой сердечной скупости, но они ускользали из его рук так быстро, насколько это было возможно. Перед его глазами проносились яркие вспышки, в ушах безбожно колотило и звенело, а красивые белые руки его приблизились по оттенку к любимым белым перчаткам.
– Мерзавец…