Мост над платформой Дня Конституции. Под ногамилязг поездов, ткущих стальной лабиринт.Гарь и гудки осадили ночь,вдруг представшую Страшным судом. За незримым краем земли,прямо во мне зазвучал вездесущий голос,произнося все это (все это, а не слова —мой жалкий, растянутый перевод единого слова):– Звезды, хлеб, книги Запада и Востока,карты, шахматы, галереи, подвалы и мезонины,тело, чтобы пройти по земле,ногти, растущие ночью и после смерти,тьма для забвенья и зеркала для подобий,музыка, этот вернейший из образов времени,границы Бразилии и Уругвая, кони и зори,гирька из бронзы и экземпляр «Саги о Греттире»,пламя и алгебра, бой под Хунином, с рожденья вошедший в кровь,дни многолюдней романов Бальзака и аромат каприфоли,любовь – и ее канун, и пытка воспоминаний,подземные клады сна, расточительный случайи память, в которую не заглянуть без головокруженья, —все это было дано тебе и, наконец,измена, крах и глумленье —извечный удел героев.Напрасно мы даровали тебе океани солнце, которое видел ошеломленный Уитмен:ты извел эти годы, а годы тебя извели,и до сих пор не готовы главные строки.1953
Компас
Эстер Семборайн де Торрес
Мир – лишь наречье, на котором ОнИли Оно со времени АдамаВедет сумбурный перечень, куда мыЗачем-то включены. В него внесенРим, Карфаген, и ты, и я, и сонМоих непостижимых будней, драмаБыть случаем, загадкой, криптограммойИ карою, постигшей Вавилон.Но за словами – то, что внесловесно.Я понял тягу к этой тьме безвестнойПо синей стрелке, что устремленаК последней, неизведанной границеЧасами из кошмара или птицей,Держащей путь, не выходя из сна.
Ключ в салониках
Абарбанель, Фариас иль Пинедо,изгнанники столетия назад, —в чужом краю потомки их хранятот дома старый ключ. Дом был в Толедо.У них надежды нет, им страх неведом:достанут ключ и смотрят на закат;нездешние «вчера» в той бронзе спят,усталый блеск и равнодушье к бедам.Ключ от дверей, что ныне только прах,стал тайным знаком на семи ветрах,как ключ от храма, что не сдался Риму:когда внутри уже пылал огонь,его швырнули в воздух, чтоб незримотот ключ на небе приняла ладонь.