Читаем 19 лет полностью

Грузовик подали к крыльцу. Вдалеке уже стояла большая толпа, даже буфетчица и официантки вышли из ресторана. Плотно стояли мои ученики, девочки украдкой вытирали глаза. Я поцеловал своих, взял на руки Таню, она сильно обхватила меня за шею и не хотела отпускать. Только теперь заплакала Аля. Я пересилил спазмы, влез в кузов, снял шапку, поклонился и помахал людям, что пришли на это горькое прощание, и негромко скзал: “Я ещё вернусь”. Рядом сел Ушаков. Полуторка заурчала, прокашлялась и тронулась с места. Я смотрел на своих, ученики махали руками и платками.

За переездом машина едва ползла по песчаной дороге. Постепенно исчезали уречские хаты, сады и палисадники только долго ещё торчала в небе труба с клочками сизого дыма. “Вернусь ли сюда когда-нибудь?? Увижу ли свою семейку? Что ждёт впереди – тюрьма, лагерь, что пришьют на сей раз? Белорусских книжек не нашли, уроки были выдержаны и расхвалены в газете, никакого вольнодумства себе не позволял, искренне верил каждому “историческойму” постановлению и речи, не сомневался в сводках про большие успехи и высокий уровень нашей жизни, а нужду, нищету, землянки и голодных детей объяснял войною, местной неустроенностью. Хотелось верить, что где-то действительно люди живут счастливо и радостно, а у нас временные трудности выправятся.

Вдруг вспомнил: сегодня же 19 мая! Снова 19! Первый раз забрали 19-го, освободили 19-го, и вот второй раз везут в тюрьму 19-го. Случайность? Или фатальная закономерность, какая то удивительная кабалистика. Что бы не возврвщаться к этому коварному числу, забегу наперёд – через семь лет 19-го освободили из ссылки и реабилитировали 19-го. Хочешь верь, хочешь – не верь, а так и было. я думал своё, а майор Ушаков заговаривал мне зубы, утешал, что ничего страшного не будет, что есть какое-то указание, вспомнил он и мою лекцию пропагандистам.

За леса садилось огромное сверкающее солнце. Порозовели берёзы в клейкой листве, красной позолотой горели сосны, придорожный лес заходился птичьими голосами, долго куковала кукушка, а я прощался с этой красотой, с милыми пейзажами и хмельным запахом весны. Неужели снова те же камеры, длинные прокуренные коридоры и кабинеты следователей с неизменными криками: “Говорите правду!” А там правдой считают только ложь, самооговоры и поклёпы.

XIII

До утра продержали в комнате дежурного райотделения. Уже хорошо, что сразу не бросили в камеру. Средних лет, полысевший, с невыразительным лицом чекист всю ночь что-то переписывал, подшивал бумаги, раза три за ночь отвечал по телефону. А я ворочался на неудобном клеёнчатом диване. И этот страж государственной безопасности утешал, что ничего страшного не будет. “Самое страшное уже случилось, меня, как преступника или бандита, провели под конвоем через всё местечко. Что думают мои ученики и их родители, какие сплетни распускают злые языки, как теперь жить и работать жене? Я не совершил никого пеступления, а меня принародно ошельмовали”, - не выдержал я и высказал наболевшее. Видно, добрый человек, дежурный не перечил и только кивал головой.

Когда совсем рассвело, пришёл высокий белявый лейтенант Величко, сложил в портфель мои документы, и мы пошли до того же раздолбанного грузовика. Величко сел со мною в кузов. При выезде из города подобрали несколько женщин с торбами, чемоданами, сумками. Они всю дорогу болтали, что-то рассказывали и смеялись, и никто не догадывался, что едет рядом с арестантом и его конвоиром.

Мелькали знакомые деревни Шищицы, Валерьяны, Вынисцы, поворот на Узду. Над нами синело безоблачное небо, припекало солнце, осыпалось цветение яблоневой Случчины. При въезде в Минск все пассажиры ссыпались с нашего грузовика. Мы ехали по старой, нетронутой войной Немиге, я узнавал хорошо знакомые дома, по узких тротуарах спешили люди, даже мелькнул кто-то знакомый. Какая пропасть между нами – у них воля, свои заботы кажутся такими важными, а меня ждёт камера, решётка и самая горькая судьба. Я хорошо запомнил с первого ареста: “ У нас двери открываются в одну сторону. Есть человек, будет и дело”. Найдут и теперь.

Повернули на Комсомольскую улицу, машину поставили во дворе недостроенного дома. С носилками и лопатами свободно ходили пленные немцы, что то громко говорили, курили, смеялись. Мой конвоир оказался добрым человеком, спросил, есть ли деньги, проводил до ближайшего ларька, я купил в запас махорки, несколько книжечек папиросной бумаги и пачку печенья. “Ну идём, ничего не поделаешь”, - вздохнул Величко. Через клуб имени Дзержинского и знакомый тюремный двор, около нетронутой войной “американки” пришли в камендатуру. Величко под рассписку сдал меня и мои документы, а точнее, документы на меня, кивнул головой и пошёл.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Судьба. Книга 1
Судьба. Книга 1

Роман «Судьба» Хидыра Дерьяева — популярнейшее произведение туркменской советской литературы. Писатель замыслил широкое эпическое полотно из жизни своего народа, которое должно вобрать в себя множество эпизодов, событий, людских судеб, сложных, трагических, противоречивых, и показать путь трудящихся в революцию. Предлагаемая вниманию читателей книга — лишь зачин, начало будущей эпопеи, но тем не менее это цельное и законченное произведение. Это — первая встреча автора с русским читателем, хотя и Хидыр Дерьяев — старейший туркменский писатель, а книга его — первый роман в туркменской реалистической прозе. «Судьба» — взволнованный рассказ о давних событиях, о дореволюционном ауле, о людях, населяющих его, разных, не похожих друг на друга. Рассказы о судьбах героев романа вырастают в сложное, многоплановое повествование о судьбе целого народа.

Хидыр Дерьяев

Проза / Роман, повесть / Советская классическая проза / Роман