Лучи веселые игралиВ веселых тучках золотых.Гостей безвыходных своихВ тюрьме уж чаем оделялиИ часовых переменяли,—Синемундирных часовых.Но я к дверям, всегда закрытым,К решетке прочной на окнеПривык немного — и уж мнеНе было жаль давно пролитых,Давно сокрытых и забытыхМоих кровавых тяжких слез.А их немало пролилосьВ пески полей, сохой не взрытых.Хоть рута, хоть бы что взошло!И вспомнил я свое село, —Кого-то в нем я там покинул?В могиле мать, отец загинул…И горе в сердце низошло:Кто вспомнит, в ком найду я брата?Смотрю, — к тебе, чтоб повидать,Земли черней, мой друже, матьИдет, с креста как будто снята.Господь, тебя я восхвалю!За то спою свой гимн суровый,Что я ни с кем не разделюМою тюрьму, мои оковы.Между 1911 и 1916
В НЕВОЛЕ
В Украине ли, в Сибири ль будутТомить — не всё равно ли мне?И не забудут иль забудутМеня в далекой стороне —Мне одинаково вдвойне.В неволе взросши, меж чужими,Я, не оплаканный своими,В неволе плача и умруИ всё в могилу заберу;И сгинет след мой, как в пустынеНа нашей славной Украине,На нашей — не своей земле.И не промолвит матерь сыну,Не скажет горестно: «Молись,Молись, сынок: за УкраинуЕго замучить собрались».И что мне — будет иль не будетОн так молиться в тишине?Одно не безразлично мне:Что Украину злые людиПриспят, ограбят — и в огнеЕе, убогую, разбудят…Ох, как не безразлично мне!Между 1911 и 1916
«В неволе тяжко… хоть и воли…»
В неволе тяжко… хоть и волиУзнать, пожалуй, не пришлось;Но всё-таки кой-как жилось,—Хоть на чужом, да всё ж на поле…Теперь же тяжкой этой доли,Как бога, ждать мне довелось.И жду ее и поджидаю,Свой глупый разум проклинаю,Что дал себя он затемнитьИ в луже волю утопить.И стынет сердце, если вспомнит,Что не в Украйне похоронят,Что не в Украйне буду жить,Людей и господа любить.Между 1911 и 1916
«И серое небо, и сонные воды…»
И серое небо, и сонные воды…Вдали над берегом поникБез ветра гнущийся тростник,Как пьяный… Боже, гибнут годы!Что ж, долго ли придется мнеВ моей незамкнутой тюрьме,Над этим бесполезным морем,Томиться тяжкой жизни горем?Молчит иссохшая траваИ гнется, словно и жива;Не хочет правды говорить.А больше некого спросить.Между 1911 и 1916