– Она, значит, полицейский? Единственное, что нам удалось узнать у Аллана, это что ее отпустили, а тебя вызвали на допрос во внутренние расследования. Хотя не могу отрицать, я определенно чуяла присутствие СЭПО.
– Да, я полицейский, – подтвердила Блум, не убирая пистолета. – Что ты здесь делаешь?
– Ночное озарение. Стена. Почему она такая толстая? Разве не кажется невероятным, что преступник за один раз нарастил ее на целый дециметр? Скорее это происходило поэтапно. Может быть, Юлия Альмстрём и Юнна Эрикссон тоже сидели здесь, прислонившись к стене.
– Я хорошо тебя натренировал, Ди, – сказал Бергер и протянул ей один из пакетиков для улик.
– Черта с два ты меня тренировал, Сэм, и ты это прекрасно знаешь, – сказала Ди и прочитала надпись: – «Слой 6»? Шесть?
– Шесть слоев под уже известным, все с явными следами крови. Здесь сидели семь девочек.
– О черт, – сказала Ди. – Что это? Вы проводите какое-то тайное параллельное расследование? Для СЭПО? Они рекрутировали тебя, Сэм?
– Все немного сложнее, – ответила Блум. – Вопрос в том, можем ли мы доверять тебе.
– Я только не улавливаю связи. Доверять мне в чем?
Бергер метнул быстрый взгляд на Блум и решил, что получил что-то вроде одобрения.
– Нас нет, – сказал он. – Ты на нас не наткнулась. Это ты сама вырубила этот квадрат в стене. И ты сама передашь эти шесть пакетов Робину в экспертно-криминалистический центр.
Ди фыркнула и покачала головой.
– Я так и думала, что это дурно пахнет. Вы смылись?
– Мы работаем вне поля зрения радаров, – уточнила Блум; она по-прежнему сжимала в руке оружие.
– Сэм? – голос Ди звучал настойчиво.
– Нелегально, – подтвердил Бергер. – У тебя остался твой старый телефон с анонимной сим-картой?
– Лежит дома незаряженный.
– Я пришлю список с четырьмя именами. Проверь, совпадут ли. ДНК Юлии, Юнны и Эллен в расследовании уже есть, но ты должна достать ДНК из четырех других, старых расследований: ящики тумбочек, расчески, зубные щетки, одежда, локоны, что угодно.
– Вообще-то, расследования уже считай что и нет, – мрачно сказала Ди. – От него мало что осталось. Думаю, СЭПО очень скоро заберет его себе.
– Это может вдохнуть в него жизнь. Ты поймешь связь, когда получишь имена. Тогда сможешь изучить их. Ответь на мое сообщение, когда будут результаты анализов. Никогда не пользуйся официальными каналами.
Ди вздохнула, ее лицо приняло озабоченное выражение.
– Значит, это правда? Это серийный убийца?
– И все семь жертв, похоже, сидели здесь, – ответил Бергер.
– Я почувствовала это, еще когда в первый раз попала в эту адскую камеру. Здесь совершалось много зла.
– Мы сматываемся, – сказал Бергер и протянул оставшиеся пакеты. – Как я уже сказал, ты нас не видела.
– Я даже не знаю, кто вы такие, – отозвалась Ди и подошла к стене. Она внимательно изучила высеченное в ней отверстие и покачала головой. – И в первую очередь, я не знаю, кто ты, Сэм. Ты врал мне. Ты действительно вел тайное параллельное расследование. И препятствовал настоящему расследованию. Трудно представить, что ты останешься в полиции.
– Единственное, что сейчас важно, Ди, это твое доверие. За остальное я извинюсь в более формальной обстановке.
Бергер опустился на колени и ногами вперед вылез через отверстие.
Ди повернулась к Блум и сказала:
– А тебя я и вовсе не знаю. Кто ты?
– Эва Линдквист, – ответила Молли Блум и, наконец, засунула пистолет в кобуру.
Когда они исчезли, Ди подняла руки и зажала уши.
Но крики звучали все громче и громче.
26
Они ждали его. И оно не замедлило появиться.
Началось с постепенно меняющейся поверхности воды. Мир с трудом поднимался из тьмы, раскалываясь на две части, пока алой заре не удалось отделить верх от низа, небо от воды. Из щели между ними просочился яркий свет и разлился по заливу.
Они стояли на мостках, поспав пару часов. Бергер ощупывал свою перебинтованную левую ладонь и чувствовал, что Блум наблюдает за ним.
– Что случилось, когда ты сбежал? – спросила она. – Тогда. Двадцать три года назад.
Бергер покачал головой и сказал:
– Когда я пробежал через траву несколько десятков метров, твой крик смолк. И даже тогда я не повернулся. Я побежал домой, поджав хвост, спрятался. В принципе нет ничего более подозрительного, чем подросток, преувеличенно изображающий нормальность. Но мои родители ничего не заметили.
– А Вильям?
– Я просто избегал его. До конца семестра. И я так и не узнал, кто ты. Я ведь не разглядел тебя достаточно ясно.
– Думаешь, он нас возненавидел?
Бергер посмотрел на неожиданно быстро поднимающееся солнце и сказал:
– Чтобы что-то понять, нужно поставить себя на место Вильяма. Мы говорим о матери и сыне, которым приходилось переезжать из Хувудсты, Хессельбю, Стувсты, Бандхагена, потому что сына очень жестоко травили. Он с его бугристым лицом боролся с жизнью, прикипел к своим часам, несмотря на то, что ад вокруг него расступался снова и снова. В конце концов что-то сломалось. Может быть, после того снежка, кинутого вами в часы, которые он мне показывал, а может быть, причина в чем-то еще.
– Снежок. Его кинула не я.