Все эти противоречия неустранимы из национального характера Франции – как бы кто ни пытался объявить их делом далекого прошлого. Политика и информационная сфера Пятой республики, казалось бы, построены так, чтобы никому даже в голову не пришло оспаривать «аксиомы» государственной идеологии: «республиканство» и отрицание монархизма, утрированную светскость во всем – от законодательства до одежды, культ равенства и свободы, всяческую толерантность, максимальную раскрепощенность сексуальной жизни, игнорирование расовых и этнических различий – даже совершенно очевидных. Но не случайно две партии, которые контролировали политическую жизнь – «голлисты» и социалисты – недавно практически обрушились, а на президентских выборах, выигранных «свежим» политиком с не менее «свежей» партией, второе место заняла Марин Ле Пен из «Национального фронта», при упоминании которого парижские интеллектуалы еще недавно презрительно кривились. Не случайно и то, что «католическое» духовенство чуть более смело, чем раньше, говорит о неправильности пути, выбранного во время «великой» французской революции.
Да, ее вожди и политические наследники вроде бы застолбили за собой все публичное пространство. Но истребить наследие тринадцати веков христианской государственности все-таки не получилось. И сельская Франция, и значительная часть интеллектуалов продолжают мыслить категориями «большой» традиции. Да, всем им свойственны бонвиванство, легкость мысли, привычка к свободе. Да, среди них очень мало настоящих роялистов или сторонников «католического» образа жизни во всей его былой строгости. Но по поводу неправильности нынешней политической системы – что в «правом» варианте, что в «левом» – они все чаще любят повздыхать. Я, например, сталкивался с этим в маленьком аббатстве Сильванес в горах юга Франции, куда к знаменитому священнику-композитору Андре Гузу, живущему в окружении сельского населения, приезжают и известные политики (чаще их жены), и богема. Сидя с ними за простой монашеской пищей и деревенским вином, получив первую и пока, увы, единственную возможность «запустить» французскую устную речь, я ясно понимал: особой радости от происходящего в стране гости Гуза и он сам не испытывают.
И одна из причин – это, конечно, вновь мигранты. Некоторые города – особенно Марсель – населены уже по преимуществу ими. Как-то моя мама удивилась, бросив взгляд на экран во время трансляции футбольного матча.
– Это же вроде чемпионат Европы, – спросила она. – А кто играет?
– Франция с Голландией.
– А почему одни негры на поле?
– Ну не одни, – задумался я. – Вот сборная Франции: два этнических француза, один франко-португалец, один араб, один поляк, остальные – да, люди с африканскими корнями. Но они теперь считаются самыми наифранцузскими французами.
– А, ну конец им, – получил я ответ. – Причем всем. И черным, и белым.
Как ни крути, роман-антиутопия Елены Чуди-новой «Мечеть Парижской Богоматери», где описывается сопротивление горстки этнических французов исламскому строю, появился не зря.