— Нет, госпожа Галадриель, — повторил Гимли, низко кланяясь и заикаясь, — мне ничего не нужно, разве только... Если мне позволено будет сказать... Я прошу прядь ваших волос, с которыми не сравнится земное злато, как сокровища недр не сравнятся со звездами. Я не прошу о таком подарке... Но вы сами захотели узнать, чего мне хочется.
Эльфы изумленно зашевелились и зашушукались, а Келеборн удивленно взглянул на гнома, но госпожа улыбнулась. — Говорят, гномы искусны в работе, а не в речах, — сказала она, — но в отношении Гимли это не верно. Никто еще не высказывал мне столь смелой и в то же время столь учтивой просьбы. Как же я могу отказать, если сама принудила его говорить? Но скажите, что вы будете делать с моим подарком?
— Беречь как сокровище, госпожа, — ответил тот, — в память о ваших словах, сказанных мне при первой встрече. И если я когда-нибудь вернусь к кузнецам моей родины, я помещу ваш дар в горный хрусталь и он станет наследием моего дома, вечным залогом доброй воли между Горами и Лесом.
Тогда Госпожа расплела длинную косу, отрезала три золотых волоска и положила их в ладонь Гимли. — Прими мой дар вот с какими словами, — сказала она. — Я не предсказываю, потому что любые предсказания теперь напрасны: на одной ладони лежит Тьма, на другой – лишь надежда. Но если надежда не обманет, то я скажу вам, Гимли, сын Глойна, что ваши руки наполнятся золотом, но золото не будет иметь над вами власти.
А вы, Кольценосец, — повернулась она к Фродо, — к вам я обращаюсь в последнюю очередь, хотя в моих мыслях вы занимаете не последнее место. Для вас я приготовила это. — Галадриель показала Фродо небольшой хрустальный сосуд. Когда она повернула его, из сосуда брызнули лучи белого света. — В этом фиале, — сказала она, — заключен свет звезды Эарендиля, отраженный в воде моего фонтана. Когда вокруг вас сомкнется ночь, он лишь ярче разгорится. Пусть он станет вашей путеводной звездой во Тьме, когда все иные огни погаснут. Вспоминайте Галадриель и ее зеркало!
Фродо взял фиал и в его свете на мгновение вновь увидел Галадриель королевой, великой и прекрасной, но более не внушающей ужаса. Он поклонился, но не нашел слов для ответа.
Госпожа встала, и Келеборн отвел всех на причал. На зеленой Косе царил желтый полдень, вода сверкала серебром. Наконец все было готово. Путники разместились в лодках, как раньше. Выкрикивая слова прощания, эльфы Лориена длинными серыми шестами вытолкнули лодки на середину реки, вода подхватила их и понесла. Путешественники сидели неподвижно и молчали. На зеленом берегу у самой оконечности Косы одиноко и молчаливо стояла госпожа Галадриель. И, проплывая мимо, они повернули головы и стали смотреть, как она медленно удаляется от них. Им казалось: Лориен уплывает вдаль, к забытым берегам, точно яркий корабль с волшебными деревьями вместо мачт, а они беспомощно сидят на краю серой и безлесной земли.
И пока они смотрели, Среброток влился в Великую Реку, и их лодки повернули и быстро поплыли на юг. Скоро белая фигура госпожи стала маленькой и далекой. Она сверкала, как стеклянное окошко на далеком холме в лучах заходящего солнца или как видное с вершины озеро у подножия гор, – кристалл, упавший на землю. Затем Фродо почудилось, что повелительница эльфов подняла руки в прощальном приветствии, и налетевший ветер донес далекие, но пронзительно-ясные звуки ее пения. Однако теперь Галадриель пела на древнем языке заморских эльфов, и он не понимал ни слова: музыка была прекрасна, но не приносила утешения.
Но – таков уж язык эльфов – слова эти глубоко врезались в память Фродо, и много времени спустя он перевел их, как мог: песня была на эльфийском языке, и в ней говорилось о вещах, мало известных в Средиземье: