Читаем De Personae / О Личностях Сборник научных трудов Том II полностью

Энергично работая, Бос постоянно поддерживал силы чаем. В течение трудного дня мог выпить около 20 чашек и как — то пошутил, что без чая не было бы политики[50]. Однако не успел добиться на муниципальном поприще многого, так как в октябре 1924 г. вновь попал в тюрьму. Резонансный уход Боса с Индийской гражданской службы, отказ осудить насилие как таковое, активная общественная деятельность — всё это создало у властей впечатление, будто он заодно с той частью бенгальского национального движения, которая стояла за насильственные методы борьбы. Его заподозрили в причастности к неудачному покушению на известного применением пыток полицейского комиссара Калькутты. Полиция подготовила на Боса досье, где представила его деятелем с двойным дном: подпольный революционер под личиной публичного политика. Утверждалось, что Бос — «ведущий организатор революционного движения в Бенгалии» и даже держит связь «с большевистскими пропагандистами»[51]. Последнее обвинение было вовсе абсурдным: предложение Коминтерна о сотрудничестве Дас отверг.

Ещё когда Бос организовал в Калькутте протесты против визита принца Уэльского, чиновники Раджа были убеждены, будто «в Бенгалии организована революционная партия, главным образом Субхасом, и что члены этой партии намерены запастись оружием и боеприпасами, чтобы быть готовыми воспользоваться первой возможностью…»[52]. Даже в организации Босом помощи пострадавшим от наводнений одному британскому агенту померещилась подготовка к масштабной революционной деятельности. Вообще чиновники в Лондоне на удивление плохо знали, что происходит в Индии на деле.

«Дас и Бос не поддерживали актов индивидуального террора и не считали, что свараджа можно добиться террористическими методами. Однако, выросшие в бенгальской политической традиции, они в то же время не оказывали безоговорочной поддержки гандистскому ненасилию. Бос, возможно, не был в принципе против организованной вооружённой борьбы, но сознавал, что для подчинённого населения, у которого нет никакого оружия, это не выход»[53]. Хотя повлиявший на него Ауробиндо Гхош предвосхитил ненасилие Ганди, Бос не считал однозначно преступными и другие методы. По его мнению, пассивное сопротивление могло перерасти в вооружённое, и тогда воздержание от насилия заслуживало такого же упрёка, с каким обратился в эпосе «Махабхарата» бог Кришна к герою-Пандаву Арджуне в знаменитой беседе перед битвой на Курукшетре.

Несмотря на отсутствие улик, Боса заключили в тюрьму без суда. На этот раз его не содержали в Бенгалии, а выслали в Мандалай, в Бирму, которая, правда, в административном отношении была частью Индии. После окончательного завоевания Бирмы в 1886 г. британцы официально включили всю её территорию в состав Индийской империи. Бос гордился заключением в Мандалае, потому что именно в этом городе в начале века отбывали срок уважаемые конгрессистские деятели — маратхский националистический лидер Бал Гангадхар Тилак (1856–1920) и панджабский политик Лала Ладжпат Рай (1865–1928).

Дас между тем противодействовал британцам как мог и почти парализовал их машину управления в Бенгалии. Свараджисты опрокинули бюджет провинции и дважды отказывались утвердить министерские жалованья. Тогда губернатор Бенгалии (1922–1927) граф Литтон взял управление в свои руки, показав, за кем остаётся последнее слово даже при режиме диархии. Дас подорвал в этой борьбе здоровье и в июне 1925 г. внезапно умер в Дарджилинге.

Узнав в Бирме о кончине своего гуру, Бос был ошеломлён. Эта смерть означала, что в ключевой момент политической жизни Боса рядом с ним не стало опытного наставника. Не умри Дас, Бос, возможно, был бы в политике меньшим аутсайдером, чем стал на деле[54]. Его соратник — соперник Джавахарлал Неру будет пользоваться возможностью иметь гуру (которым выступал сам Ганди) ещё более 20 лет.

В тюрьме Мандалая Бос времени не терял. Во — первых, занимался своим образованием, причём интенсивнее, чем в Кембридже. Жадно читал и делал выписки из книг, которые присылали семья и друзья. Среди прочитанных авторов были Ф. Ницше (1844–1900), Б. Расселл (1872–1970), И. С. Тургенев (1818–1883). Довольно глубоко изучил историю и литературу страны, в которой многие индийцы видели товарища Индии по несчастью, — Ирландии. Изучал, конечно, историю и культуру родной Индии, а также Бирмы как страны пребывания. По контрасту с Индией отметил отсутствие в бирманском обществе каст и назвал Бирму «вероятно, самой бесклассовой страной после России»[55] (погорячился, конечно). Не забывал и физических упражнений: играл в бадминтон.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Образы Италии
Образы Италии

Павел Павлович Муратов (1881 – 1950) – писатель, историк, хранитель отдела изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея, тонкий знаток европейской культуры. Над книгой «Образы Италии» писатель работал много лет, вплоть до 1924 года, когда в Берлине была опубликована окончательная редакция. С тех пор все новые поколения читателей открывают для себя муратовскую Италию: "не театр трагический или сентиментальный, не книга воспоминаний, не источник экзотических ощущений, но родной дом нашей души". Изобразительный ряд в настоящем издании составляют произведения петербургского художника Нади Кузнецовой, работающей на стыке двух техник – фотографии и графики. В нее работах замечательно переданы тот особый свет, «итальянская пыль», которой по сей день напоен воздух страны, которая была для Павла Муратова духовной родиной.

Павел Павлович Муратов

Биографии и Мемуары / Искусство и Дизайн / История / Историческая проза / Прочее
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное