Царь Персии себя охраной окружил.Жил в Исфагани он, в Тифлисе летом жил.Родных своих страшась, он на тропинках садаРасставил часовых из верного отряда.Однажды в том саду взяла его тоска,И вышел в поле он, и встретил старика,Который стадо пас, был юный сын с ним рядом.«Как звать тебя, скажи?» — царь смерил старца взглядом.«Карам, — ответил тот, песнь оборвав свою.—Живу я в хижине, стоящей на краюУщелья. Вот мой сын, и он моя отрада.Поэтому пою, когда пасем мы стадо,Пою, как пел Гафиз и как теперь поетСаади, радующий песнями народ».Пока он говорил, царь слушал и дивился.А юноша пастух перед отцом склонилсяИ нежно руку у него поцеловал.«Сын, любящий отца! Как странно!» — царь сказал.
* * *
«Свидетель Архилох тому, что средь Афин…»
Перевод В. Рогова
Свидетель Архилох[505] тому, что средь Афин,Охвачен ужасом, сказал судья один: «Уйду приют искать в безлюдье.Прогнил Ареопаг[506], и страх — владыка дням!Закройтесь, небеса! Здесь чужд закон правам И судьям чуждо правосудье!»То видел Цицерон: один центурион,Меч бросив, Цезарю промолвил: «Гистрион, Твои заветные стремленьяМне ясны. Армия — прислужница твоя,Не я лишь. Нет, тебе не подошел бы я Как исполнитель преступленья».О гений-пария, Макиавелли злой,Ты помнишь, как вскричал апостол пред тобой: «Стыд! Папа над людьми глумится.Он Сатану избрал союзником своим,И агнца твоего теперь, Иерусалим, Сжирает римская волчица».Позора океан глубок, и нет в нем дна,Людская совесть им навек поглощена И скрыта непроглядной мглою,Но на мгновение заметить может взгляд,Как из свирепых волн, что хлещут и гремят, Всплывет утопленник порою.9 июня 1870 г.