Матросы Нерона были не единственными жертвами в походе Гальбы на Рим. Пока император добирался до столицы, его топор возмездия не знал покоя. Петроний Турпилиан, военачальник, посланный Нероном подавить восстание Гальбы, был вынужден совершить самоубийство, несмотря на то что его солдаты дезертировали и он не смог причинить противнику ничего, кроме беспокойства. Бетуй Цилон попросил помощи для разгрома мятежа Виндекса и был за это убит, как и Фонтей Капитон, наместник Нижней Германии, казненный Фабием Валентом и Корнелием Аквином с молчаливого согласия Гальбы, — при этом мы вряд ли когда-нибудь узнаем и истинные мотивы, и обстоятельства его убийства. В Африке гальбанцы уничтожили легата Клодия Макра, который подозревался в ограничении поставок зерна, с тем чтобы укрепить свои позиции при попытке захвата трона. В конце осени распрощался с жизнью Нимфидий Сабин. Его величие оказалось коротким. Разочарование от отказа Гальбы назначить его главным советником оказалось решающим фактором, побудившим Нимфидия самому бороться за трон, и с этого момента его дни были сочтены. Его убили преторианцы, дав Гальбе возможность назначить префектом претория нужного человека, Лакона. Цингоний Варрон, кандидат в консулы на 69 год, «продажный и корыстный оратор», по словам Тацита, был убит за то, что написал текст речи, с которой Нимфидий собирался обратиться к преторианским гвардейцам.
Вергинию Руфу повезло больше — ему удалось сохранить жизнь. Проявив верность Нерону тем, что разгромил Виндекса, он спасся благодаря словесному педантизму: Вергиний сам отказался от верховного владычества и противодействовал открытой оппозиции Гальбы, неоднократно повторяя, что не позволит получить трон никому помимо воли и выбора сената. В краткосрочной перспективе наградой ему стала неопределенность существования. Это было своего рода помилование. Но его было недостаточно, чтобы убедить всех, кто стал свидетелем жестокости у Мульвиева моста. Народный гнев питался главным образом известием о смерти Цингония Варрона и Петрония Турпилиана, сенаторов зрелых лет.
Дион Кассий пишет, что «Гальба полагал, что не захватывал власть, но она была ему передана (по крайней мере, он часто повторял это заявление)».[176]
Этот домысел, вариант заблуждения Августа, нередко звучал в его публичных высказываниях: он был призван к служению отечеству, и это бремя было принято вопреки желанию. Возможно, такая позиция императора выражала больше, чем просто лицемерные словоизлияния. Свидетельства его отношений с сенатом скудные, но даже имеющиеся не поддерживают предположение Диона Кассия о том, что Гальба пытался отказаться от автократии в пользу управления, более соответствующего республиканским заповедям. Как и все его предшественники, он ставил собственную власть выше сенаторской. Необходимо признать, что Гальба сам происходил из сенаторского сословия. Эти скорые расправы на пути в Рим лишили спокойствия как его сторонников, так и приверженцев Нерона. Кроме того, Светоний сообщает о неподтвержденных слухах, что Гальба разработал план, который почти наверняка встретил бы осуждение сената. Он задумал ограничить двумя годами продолжительность пребывания в должности военных командиров, наместников и прокураторов, что традиционно составляло карьеру сенаторов и всадников. Целью императора было искоренение амбиций и коррупции. Это отчасти представляло собой продолжение политики Нерона по вознаграждению посредственности. Поскольку результатом ее должно было стать лишение потенциальных заговорщиков притязаний на пурпурную мантию, единственным, кто оказывался в выигрыше, был сам Гальба. Более того, эта политика вводила в политическую сферу дисциплину наподобие воинской и как таковая напоминала о деспотическом своеволии худших предшественников Гальбы. Светоний ясно дает понять, что будущие назначения будут предлагаться «тем, кто уклоняется и избегает их», что соответствовало извращенной практике Тиберия или Гая Калигулы. Подобный курс также таил в себе опасность, так как сознательно зарождал культуру, в которой притворство и лицемерие становились неотъемлемой частью существования.