Работы Келебримбора покоряли не хитросплетением узора, а благородной простотой. Сдержанность и сила была в каждом изгибе линий, сила, которая не нуждалась в том, чтобы подчеркивать себя. А камни… огонь светильника играл на их гранях, и Хэлгону всё казалось, что кристаллы оживут, засияют собственным светом… вот уже почти, еще немного… но нет.
Лишь отраженным.
– Они… – он посмотрел на Кирдана, мучительно ища замену тому слову, что вертелось у него на языке. Слову «умерли».
– Их сила иссякла, – кивнул владыка Гаваней. – Это теперь только древние кольца. Красивые, прославленные, но всего лишь украшения.
Нолдор горько вздохнул. Взял Нарья, поднес к свету, заставляя рубин затеплиться хотя бы иллюзией жизни.
Стемнело. За арками беседки простиралась темно-серая осенняя ночь: ни звезд, ни месяца. Огни Гаваней отсюда были не видны, только и света, что пламя лампадки и отблески на кристаллах. Живой огонь и огни умершие.
Лицо Кирдана бесстрастно, как морская гладь.
– Владыка, позволь спросить. Почему Нарья? Почему не Нэнья было твоим? Не Вилья?
– Воды у меня достаточно и без Кольца.
По его тону Хэлгон понял, что Корабел шутит. Нолдор сел напротив, готовый слушать.
Ты помнишь Олорина, Хэлгон? Я не о Гэндальфе, я о том майаре, что прибыл из Валинора когда-то. О том добром мечтателе, готовом сострадать всему миру. Беспредельная доброта.
Беззащитная доброта.
Я отдал ему Кольцо, чтобы его мечты обрели силу. Ибо нет ничего добрее огня согревающего, но и нет ничего опаснее огня жгущего.
Кто сейчас поверит, что Гэндальф – победитель балрога, Гэндальф, нашедший способ сокрушить Саурона, – это тот светлый мечтатель Олорин! Я сам с трудом верю в это.
Я знал, что делаю, отдавая ему Кольцо, но я и предположить не мог, что перемена будет столь разительна.
Я знал, что делаю, потому что видел, насколько Оно изменило меня самого.
Вспомни Первую эпоху, Хэлгон. Я не вступил ни в одну битву, если только она не подходила к моим стенам. Но я предпочел сдать Бритомбар и Эгларест, укрыться на Баларе – лишь бы уберечь мой народ. Вспомни, как я перепугался, узнав о Резне в Альквалондэ, и послал гонца Тинголу… да, именно тогда он и запретил эльдарам говорить на квэнья. А, так ты не знал, от кого Тинголу стало известно… да, вот этот злобный клеветник, сидит перед тобой.
Я не был труслив, Хэлгон. Я был осторожен. И превыше всего ставил тихую жизнь моего народа.
Там, где народ Тингола погиб, несмотря на Завесу Мелиан, – мои фалафрим уцелели. Кроме тех, что сами рвались в ваши битвы с Морготом.
А теперь спроси, какая сила могла заставить самого осторожного из правителей Белерианда вступить в Последний Союз и не просто послать войска, но и биться на склонах Ородруина самому?
Вот она, эта сила. Вернее, ее оболочка. Лежит на столе.
Да, Хэлгон, я понимаю, тебе больно слышать, но это так: того, прежнего Кирдана никакие бы мольбы не убедили послать войско в битвы Арнора. Тот Кирдан сказал бы, что беды людей должны отводить мечи людей.
Пусть Кольцо и было тогда уже у Олорина, но оно пробыло со мной достаточно, чтобы я стал иным. Оно заставило этого моллюска выбраться из своей ракушки…
А другие… Нэнья дало Галадриэли мудрость и силу, о которой та мечтала. Ты же слышал о разрушении ею Дол-Гулдура? Я не удивлен. А Вилья сделало Элронда подлинным владыкой. Его с охотой признавали те, чей род никак не ниже…
Гил-Галад? Гил-Галад… я помню его мальчиком, Хэлгон. Он был мне как сын. Это был истинный король. И Кольцо было не нужно. Изо всех нас оно изменило его всего меньше.
Но я еще не всё рассказал о Нарья.
Ты же видел вчера этих полуросликов. Ты знаешь, что они сделали. А теперь задумайся, Хэлгон: ведь этот тихий и мирный народ похож на моих фалафрим? Да, насколько возможно сравнивать эльфов и смертных. Но похожи! Веками жить себе в глуши, вдалеке от судеб мира – и вдруг сотворить то, что они смогли в эту войну! Тебя это не удивляет?
Уже не удивляет? Вот и меня.
Когда я отдавал Кольцо Олорину, я знал, что поступаю правильно. Но я не мог предположить…
Хэлгон взял Вилья, наклонился к светильнику, долго в молчании рассматривал Кольцо Воздуха.
Положил на стол, неловко стукнув им по столешнице.
Кирдан вопросительно взглянул на него.
– Такой простой ответ на вопрос, – грустно усмехнулся нолдор, – вопрос, который приводил меня в ярость все эти годы.
Владыка Гаваней молчал. Выжидательно.
– Я спрашивал себя, как мог он – потомок Финголфина, противостоявшего Феанору и бросившегося на бой с Морготом, Тургона, превратившего свой город в ловушку для драконов Врага, Эарендила, презревшего все разумные слова о недоступном Западе и прошедшего через воды, где гибли корабли нехудших мореходов, – какая сила заставила его отречься от дерзкого и гордого нрава своих предков и запереться в расщелине…
– …ставшей Последним Домашним Приютом для многих. В том числе и для дорогих твоему сердцу дунаданов.
Хэлгон молча кивнул. Добавил:
– Да и я сам спал там спокойно, как нигде.
Кирдан сцепил изящные пальцы: