— Ладно, и так хорошо! Шимон! Ужинать! — Он приподнял крышку и заглянул в кастрюлю, как гусь в миску с кукурузой. — Картошка с паприкой[4]
, ребята, правда, все мясо поели, но и это вкуснее курицы в корчме, потому что домашняя еда. Верно, Шимон? — И вдруг, без всякого перехода, держа перед собой кастрюлю, запел:Приступим, Шимон!
Они сели перед печкой на пол и прямо руками стали вытаскивать картошку из кастрюли. Шимон вынул из кармана бутылку, из нее запивали.
— Хозяюшка! — обернулся Шимон, сидевший на полу. — Я — Шимон Дембо из Торды, чтоб черт их взял! Отняли. Пока в Колошваре деревянные шпильки в ботинки вколачивал… отняли… — И Шимон заплакал.
Жена Фицека сидела на кровати и смотрела на них.
— Разум отняли! Безобразие какое устроили! Спать надо ложиться. Куда его уложишь?
— К ребятам, — спокойно ответил Фицек.
— Хозяюшка! — Шимон встал и подошел к смущенной женщине. — Гляньте-ка мне в сердце. Хозяюшка… Шимон — хороший парень. Рубаху последнюю отдам, ежели хорошенько попросят, но землю… Отняли, пока в Колошваре клейстер размешивал. Братья родственники! — И он горько зарыдал.
Жена Фицека была в одной рубашке, но, когда молодой парень приблизился к ней, она накинула на себя платок и скрутила в узел свои длинные черные волосы. Оттолкнула Шимона. Красивые черные глаза ее искрились гневом. Взглядом она искала мужа.
— Такое безобразие поздно ночью…
— Хозяюшка, — рыдал Шимон, — землю у меня…
Фицек встал, прислонился к стене, язык у него едва ворочался.
— Отняли землю, Берта, пойми же ты! Два килограмма первосортной земли…
— Говоришь, два килограмма, ты, косматый сапожник! — двинулся на него Шимон, опустив голову, будто боднуть собрался. Смоляные волосы упали на лоб. — Два кило? Да я тебе голову оторву! — Воя, наскочил он на Фицека. — Два килограмма?.. Ты!.. Два хольда… Целых два хольда!..
Господин Фицек от испуга пошатнулся, упал на пол и замотал головой, точно оглушенный медведь.
— Шимончик, что ж ты на меня сердишься? Разве я отнял твою землю? Разве не я твой единственный друг? Не у меня разве ты будешь работать? Разве не вместе мы едим, как братья?.. Ты забыл уже?..
Господин Фицек встал и поплелся к жене.
— Ошибся! Жена! Признаюсь! Не два кило, а два хольда, — тряс он жену за плечи, — два хольда, Берта!..
Осовело смотрел он перед собой.
— Два хольда[5]
и семь звезд. Мы закажем рекламные листки: «Господин Фицек, дипломированная акушерка», черт возьми! Мастер я или нет? — Он шагнул к Шимону и стал колотить себя в грудь.— Ты — господин Фицек, ты — мастер, — пропел Шимон и поклонился.
— Я мастер, дипломированная акушерка, принимаю починку, растягивание и сужение…
— Ахха-ху! — рыгнул Шимон. — Говоришь, Фицек, «акушерка»? «Акушерка», «сужение»… Эх, и настроение у меня! Выпьем, Фицек, за здоровье вашей семьи. Сколько этому маленькому в корыте? Девять месяцев? И такие ноги! Как у лошади! Девочка или мальчик? Мальчик, Банди! Парень! Не плачь. Это я, Шимон, у которого отняли… Но не беда, возвратят еще… Верно? Эй, мальчик! Не плачь! Я спляшу тебе, только не реви…
Парень чмокнул плачущего малыша, укрыл его; жена Фицека оттолкнула его от ребенка, и тогда Шимон с бутылкой в руке стал отплясывать румынский танец и звучно запел. Несмотря на обильную выпивку, его худое мускулистое тело ловко двигалось и изгибалось.
Господин Фицек хлопал в ладоши, одно крыло его усов уже смотрело вниз. Шимон кружился, вскидывая ноги, затем, задыхаясь, повалился на бок. Снова вскочил и, будто вспомнив что-то, стукнул себя по лбу и запел.
Господин Фицек сиял и козлом прыгал позади Шимона.
Ребята из-под перины смотрели на это невиданное зрелище и молчали. Только Пишта изредка громко смеялся, но тут же прятал голову, чтобы отец не заметил.
Жена Фицека сказала хмуро:
— Вы ведь пьяны совсем, ложитесь.
— Я? — крикнули оба.
— Я? — завопил Фицек. — Я хожу прямо, как свечка. Давай вверх на нары. Покажем жене, кто пьян, черт ее побери!
Они влезли на нары, но через минуту скатились оттуда друг на друга.
— Совсем взбесились…
Шимон вылез из-под Фицека, разделся и залез к трем мальчикам. От него так и несло сивухой. Ребята отвернулись. Г-н Фицек тоже счел наилучшим прекратить спор, хотя еще несколько раз повторил, что он не пьян и, может, пьян тот, кто его обвиняет в этом. Как был, одетый, повалился на кровать.
— Чтоб тебя громом разразило! — сказала жена.
И это были последние слова, сказанные в ту ночь.
Наступил день выборов. Г-н Фицек все утро объяснял, почему необходимо, чтобы Важони стал депутатом. Его доводы немногим отличались от доказательств Швитцера.