Яблоки
Мой дядя – брат моего отца – жил в Москве. И любил яблоки. А моя бабушка – его мама – жила в Ереване. И любила меня. Дядю она тоже любила, иначе не затеяла бы эту немыслимую возню с яблоками. Но меня бабушка обожала и, как мне кажется, только лишь потому, что я был у неё единственным внуком. По крайней мере, трудно найти другое объяснение её безмерной любви ко мне, особенно если учесть какую разницу ставила бабушка между мальчиком и девочкой. Ведь помимо меня у неё было пять внучек. Возможно, здесь сыграло роль ещё и то обстоятельство, что бабушка после смерти деда всегда жила с моими родителями, являлась членом нашей семьи и с детства ко мне очень привязалась. Со мной она никогда не расставалась. Если приходилось ей куда-то уезжать, например, в деревню или в Москву к дяде на побывку, бабушка непременно брала меня с собой. Дядя жил с женой, детей у них не было, и всегда очень радовался нашему приезду, просил оставаться подольше. Бывало, мы с бабушкой почти полгода гостили у него, и мне там даже приходилось ходить в детский сад. Но когда я пошёл в школу, наши поездки в Москву стали реже, менее продолжительными и приходились только на летние каникулы.
Своё особое отношение ко мне бабушка не скрывала и от пятерых своих внучек, включая мою старшую сестру.
– Рубен наша единственная надежда и опора, – говорила она про меня при девочках и повторяла это в присутствии остальных родственников.
Когда однажды её младшая невестка попыталась робко напомнить, что кроме Рубена есть у неё внучки, бабушка оборвала её:
– Я внучек люблю, но прежде чем говорить, ты мне внука роди.
Моё появление на свет состоялось холодной февральской ночью 1952 года. Событие, скажем прямо, малозначимое, но только не для моей бабушки. Ещё бы – ведь после пяти провальных попыток (так она оценивала рождение внучек) наконец родился мальчик. И чтобы её обрадовать, моя мама сразу после родов поспешила отправить домой молодого санитара с известием о победе. Домашний телефон в то время был большой редкостью. Когда санитар в лютый мороз прибежал среди ночи и сообщил, что родился мальчик, бабушка приказала моему отцу:
– Ступай в роддом сейчас же и ПРОВЕРЬ!
Требование её было исполнено незамедлительно.
Бабушка меня нянчила, опекала и заботилась обо мне со дня моего рождения. Особенно любила кормить. После каждого маминого кормления грудью бабушка втайне от неё начинала докармливать меня кашей и маслом. Я не отказывался. Однажды мама, покормив меня и будучи в полной уверенности, что я насытился, ушла на работу. Выйдя из дому, она вдруг вспомнила, что оставила на столе свой фонендоскоп. Вернувшись, застала картину: бабушка пичкает меня кашей.
– Мама, что вы делаете? – удивилась она, – я только что его кормила!
– Что с того, что кормила? – парировала бабушка, – теперь я буду кормить. Ты что же, думаешь, одного твоего молока для него достаточно? Это же мальчик!
Последний аргумент сражал наповал. После того как бабушка произносила фразу «Это же мальчик!», со всей очевидностью становилось ясно, что никаких возражений она не потерпит, и вообще всё будет так, как она считает нужным, и не иначе. Слава богу, её откармливания на мне не отразились. Я с малых лет много двигался, часами мог играть в футбол, много плавал, умел драться и вообще физически нормально развивался. Процесс моего кормления доставлял бабушке наслаждение. Сама она ела совсем мало и почему-то стеснялась это делать на людях. Ей нравилось, когда родственники о ней говорили: «Наша бабушка питается исключительно воздухом». Худая, жилистая и невероятно работоспособная, она не чуралась даже мужской работы, могла, например, прибить гвоздь куда следует или закрепить расшатавшиеся ножки стула.