Мастер описал этот рельеф так: «[Изображено,] как у Исаака родятся Исав и Иаков; как он посылает Исава на охоту, и как мать учит Иакова, и как тот приносит ему жареного козленка, а шкуру его обернул вокруг шеи и говорит, что он заслужил благословение Исаака. И как Исаак, ощупав его шею и найдя ее мохнатой, дает ему свое благословение»[373]
. Любивший себя похвалить Гиберти ни словом не упомянул об архитектуре, в которой представлена эта «история». Следовательно, владение перспективой было для него не проблемой, как это зачастую представляется историками искусства, а элементарным техническим навыком, которым он не считал нужным гордиться. Проблемой было повествование.А между тем первое, на что по справедливости обратил внимание Вазари, описывая этот рельеф, — величайшее искусство в изображении здания[374]
. Восхитительно легкая постройка наполняет рельеф воздухом и придает расположению действующих лиц определенность, с какой расставляются фигуры на шахматной доске. Без ущерба для пространственной иллюзии фигуры можно было бы убрать с доски. Еще большей похвалы заслуживает эффект, которого Лоренцо достиг, изъяв правую ячейку здания. Этим приемом он оживляет жесткую структуру и соединяет слои пространства, параллельные картинной плоскости, диагональным ходом — от женщин, стоящих слева, к фигурке Исава, удаляющегося вправо. Зритель непроизвольно провожает его взглядом, и, воспользовавшись этой уловкой, Лоренцо помещает над Исавом завязку действия — Божие откровение беременной Ревекке, дающее ей уверенность в благоприятном исходе обмана: «Два различных народа произойдут из утробы твоей; один народ сделается сильнее другого, и больший будет служить меньшему» (Быт. 25: 23). Уход Исава подсказывает Ревекке, что пора действовать. Поэтому ее разговор с Иаковом показан как раз под эпизодом откровения — между сценкой, в которой Исаак посылает Исава на охоту, и моментом ухода Исава из дома.Лоренцо Гиберти. История Иакова и Исава. Фрагмент «Райских врат» баптистерия во Флоренции. Между 1425 и 1437
Последствия выведены на передний план и развиваются справа налево тремя фазами. Каждая фаза — напротив одного из трех нефов здания. Справа зона обмана: Ревекка наблюдает, как наученный ею Иаков исполняет свою роль, а вдали, в напоминание, показан ее разговор с Иаковом. Посередине зона попранной справедливости: Исав возвращается с охоты, обман раскрыт, а в глубине видны Исаак и Исав, не подозревающие, какую ловушку подстроит им Ревекка. Слева женский мир: беззаботно судачащие хеттеянки — две из них жены Исава, две другие могли бы стать женами Иакова — служат связующим звеном между зрителем и домом Исаака, а вдали под приподнятым пологом лежит Ревекка-роженица. Круг замкнут; историю можно повторить.
Мастер золотых дел и золотой середины, Гиберти стал законодателем флорентийского вкуса в скульптуре, который из аристократического скоро стал всеобщим. При жизни изящное и гармоничное искусство Лоренцо было популярнее произведений его младшего современника — мятущегося, многоликого в своем творчестве Донателло, непредсказуемого, как Протей.
Протей
Учеником и приятелем Брунеллески, когда тот работал в Пистойе, был пятнадцатилетний флорентиец Донато ди Никколо, прозванный уменьшительным именем Донателло. Однажды, подравшись, он ранил другого ученика и был приговорен к большому штрафу. Боясь мести, раненый юноша бежал в Феррару. Донателло явился к маркизу Феррары, который разрешил ему убить юношу. Но когда Донателло встретился с ним лицом к лицу, юноша рассмеялся, и это сохранило ему жизнь. Когда маркиз спросил Донателло, прикончил ли он свою жертву, тот ответил: «Нет, черт возьми, потому что он засмеялся надо мной, а я над ним»[375]
. Таково первое дошедшее до нас свидетельство о великом Донателло.«Что совокупным опытом скульптуре / Другие дали — дал один Донато», — написано на его надгробии[376]
. В творчестве Донателло выражается его беспокойный, гордый, вспыльчивый, мятежный, необузданный нрав. Трудно поверить, что один и тот же мастер создал такие разнородные произведения, как «Св. Марк» и «Св. Георгий» в нишах Орсанмикеле, бронзовый «Давид», статуи пророков на колокольне собора, кантория Флорентийского собора, алтарь базилики дель Санто в Падуе, памятник Гаттамелате, «Кающаяся Мария Магдалина». Кажется, дух противоречия постоянно побуждал его действовать наперекор традиции, моде, выдающимся произведениям других мастеров и даже своим собственным творениям. Было бы одинаково неверно называть его готиком, классиком, христианином, натуралистом[377]. Что же ренессансного в стихии по имени Донателло? Лишь безграничное своеволие, напряженное любопытство к антикам и несколько работ среднего периода в классическом стиле. Бо́льшая часть его произведений — совершенно индивидуальный художественный феномен, ни на что иное не похожий, ни в какой стиль не вписывающийся.