– Неприглядное поведение, жестокость. Я видел много подобного.
– Нет, не думаю, что это от Бога, это наше, но я считаю, что даже это не может разочаровать Бога. Достоевский, которым в те дни я страстно зачитывался, поражал меня своим мировоззрением. Например, в «Братьях Карамазовых» старец Зосима кому-то, кто критикует людей и говорит, что они дурны, отвечает, что люди хорошие, но поступают плохо. Это звучит нелепо, но я никогда не встречал человека, в котором не было бы чего-то прекрасного, глубокого, что он глубоко зарыл или тщательно охраняет, потому что это что-то очень хрупкое. И я думаю, что многие люди жестоки, и безжалостны, и грубы потому, что боятся боли, которую пришлось бы терпеть, если бы они решились на сострадание, ответственность, были бы готовы на отношения любви, дружбы, верности.
– Да, я верю, что это именно так. И я думаю, если бы мы чаще обращались к хорошему в людях, мы бы чаще получали ответ. Вы знаете, меня пронзил рассказ в Евангелии о женщине, взятой в прелюбодеянии. Очевидность говорит против нее, но Христос обращается вопреки очевидности к той искре в ней, которая есть возможность новой жизни.
– Произошли две вещи: во-первых, я завершил медицинское образование и был призван во французскую армию в качестве врача. И во-вторых, я решился сделать то, к чему, как я верю, меня многие годы призывал Бог: дать монашеские обеты. Эти два события случились одновременно, потому что к монашеству я давно стремился, и хотя я не думал, что это случится именно в тот момент, но когда меня призвали в армию, я понял, что буду там между жизнью и смертью, и мои шансы и на то и на другое одинаковы, и я хотел оказаться в этой ситуации, зная, что совершил то, к чему стремился всем сердцем и считал для себя правильным.
Я попросил разрешения тайно принести обеты нестяжания, послушания и целомудрия, и о том, что я дал их, не знал никто, кроме священника, который их принимал, и с этим я пошел в армию, что довольно необычно для начала монашеского пути. Но такое начало оказалось очень интересным, потому что я понял, что благодаря соседству жизни и смерти и напряженности всей ситуации из-за абсурдности армейской жизни армия в каком-то смысле оказалась невероятно хорошей школой. Важнейшим открытием во время войны для меня было то, насколько на почти апокалиптическом фоне великих и устрашающих событий значительны, подлинны, реальны незаметные, маленькие дела. На войне я служил младшим хирургом, и я никогда не забуду одного немецкого военнопленного, раненного в руку. Мой начальник осмотрел его и, повернувшись ко мне, сказал: «Отрежь ему палец». Тот человек увидел его жест, все понял и сказал: «Я – часовой мастер». Это меня тронуло, я понял, что для часового мастера потерять указательный палец – это ужасная беда, это конец. И я попросил у начальника разрешение постараться спасти палец. Ему это казалось бессмысленным, потому что он был великим хирургом. Палец на фоне этой ужасной войны ничего не значил. Он сказал: «Можешь заниматься этим, но ты потеряешь пять недель». Я потерял пять недель, но тот человек вернулся в Германию с абсолютно здоровым пальцем.
– Нет. И возможно, это странно звучит, но это одно из моих лучших воспоминаний о том времени. Я чувствовал, что сделал что-то по-человечески очень важное в той бесчеловечной ситуации.
– В 1940 году меня демобилизовали, и я нелегально вернулся в Париж, где делал вот что: какое-то время я работал в больнице, затем мне пришлось уволиться, так как мы участвовали в движении Сопротивления, и я как врач присоединился к этому движению на севере Франции, затем я преподавал в средней школе и затем был мобилизован для службы в гражданской обороне: мне дали две машины скорой помощи, чтобы я ездил по местам бомбардировок и делал срочные операции – все это полностью занимало мою жизнь.