Глядя вслед уходящему врачу, Кошкин вспомнил ещё одну завотделением, но уже стоматологическим. Звали ее Альбина Николаевна. Кошкина, пользующегося последними преимуществами бесплатной медицины, направили лечить внезапно разболевшийся зуб. Он зашёл в отделение челюстно-лицевой хирургии и стоматологии и удивился. Отделение имело какой-то благоустроенный, домашний вид. На стенах висели репродукции картин художников, было много цветов, и, что поразило и изрядно повеселило истощенного болезнями и уязвленного унынием Кошкина – по отделению летал самый настоящий попугай. Альбина Николаевна была дородной женщиной лет пятидесяти пяти с уверенными движениями, властным и одновременно внимательным взглядом. Она приветливо улыбнулась пациенту, осмотрела его и дала четкое указание сестре. Сестра повела Максима в стоматологический кабинет.
Сидя в кресле и испытывая страх перед бормашиной и женщиной в белом, пациент Кошкин всё же ловил краем уха разговор врача и подошедшей медсестры:
– Ваша то, совсем сбрендила, попугая из дому притащила, чтоб в отделении гадил.
– Тебе что, птичка помешала? Зато у нас всё всегда в порядке, больные её любят, да и нам она всегда навстречу идет. Только работай!
– Так то оно так.
– Так чего ж тебе еще?
– Да мне много ль надо?!
– Наша то Альбина как мама нам, как какая императрица всё равно. Любит покомандовать, но и больных любит. Сама оперирует. А в обед под капельницей валяется. Давление. Старая закалка. Таких ценить надо!
– А я что? Я и ценю!
– То-то!
– Нет, слышь, Манюнь, я и правда ценю. – И пожилая сестра, как будто вспомнив чего-то, заспешила по своим сестринским делам.
Врач поставила Кошкину фотополимеризующуюся пломбу и сказала, что он свободен. Максим, довольный, направился к выходу и по дороге всё думал про эту знаменитую Альбину, как называли её за глаза врачи и сестры. «На своём месте человек», – думал он.
Когда завотделением ушёл, Витя с Ильёй Павловичем снова затеяли какой-то околонаучный спор. Николай пребывал в легкой депрессии по поводу внезапно повысившегося давления, и на его благообразном и солидном лице светского льва отражалась вся гамма переживаемых чувств. Что же делать, если у человека перед видом белого халата сердце начинает прыгать, как у трусливого зайчишки?! Вон Костик, чудак чудаком, а над болезнью шутит, не сдается, пытается выкарабкаться!
В палате было тошно, и Кошкин решил прогуляться по своему обычному маршруту. Он вышел на откос и спустился вниз по асфальтовой дорожке. Он как-то уже привык к этой неожиданно красивой природе почти в самом центре города и считал её своей. Несмотря на обилие больных, они редко спускались вниз, и он ещё ни разу не встретил здесь ни одного знакомого по больнице.
Вот показалась церковь. Пять куполов блестели на солнце и непонятным образом притягивали Кошкина к себе. На этот раз Максим почувствовал силы спуститься поближе. Он сошёл по очень крутой железной лестнице и перешёл по мостку через крохотную не то речушку, не то ручеёк. Максим сразу почувствовал, что оказался в деревне.
Громко лаяли собаки. Дома были сплошь бревенчатые, дворы чистые. Он миновал два дома, и перед его взором полностью предстала церковь. В глаза бросилась белизна стен и добротность, основательность строения. Он обратил внимание на пристрой к храму и отдельно стоящий двухэтажный дом. «Наверное, батюшкин», – подумал Кошкин. Затем он перевёл взгляд на колокольню. В архитектуре храма было множество разнообразных непонятных деталей, но Кошкину почему то сразу показалось, что среди них не было ничего лишнего. Церковь была окружена невысокой металлической оградой, пройдя вдоль которой и свернув, Максим оказался перед входом в храм. Кошкин совсем не был знаком с церковным устройством и правилами поведения. Он в нерешительности затоптался перед входом. Над воротами в храм была икона Спасителя.
– Чего стоишь, милый? – услышал он чей-то голос. Оглянулся – маленькая чистенькая старушка в платочке.
– Да я так.
– Перекрестись, да заходи, – сказала она.
– Да я…
– Креститься не умеешь? Не порядок! Ну, смотри, как я, – и она трижды с поклоном перекрестилась, и вошла в церковь.
Кошкин повторил за ней и также вошёл. В притворе бабушка дождалась его и напутствовала: «Войдёшь в храм, снова трижды перекрестись. Свечку купи, поставь. О здравии помолись, о упокоении родных и близких».
– Я не умею.
– Помолись, как умеешь. А потом книжку купи, вон там продают, дома прочитаешь, как надо молиться. Ступай!