Специалисты условно разделяют такие картины на два типа. Первый известен лишь в трех сохранившихся вариациях, в числе которых картина Ринга. Второй тип представлен примерно пятнадцатью дошедшими до нас изображениями – с более плотно выписанным текстом и менее подробной детализацией миниатюр. Для чего же создавались эти картины-близнецы?
Согласно одной из гипотез, «миссальные картины» были особым родом визуализации, находящейся на стыке коммерции с искусством и ориентированной на профессиональную аудиторию: печатников, книготорговцев, декораторов, коллекционеров иллюминированных манускриптов. Деревянная книга-обманка служила чем-то вроде наглядного пособия, прообразом каталога оформительских образцов, а для искушенных ценителей – просто усладой глаз. Одна из таких панелей, обнаруженная в инвентаре виллы Медичи ди Лаппеджи близ Флоренции, предположительно была задумана как затейливо оформленная дверца книжного шкафа. Изготовление подобных изделий было почетным ремеслом и прибыльным занятием. Тот же герцог Беррийский щедро отблагодарил братьев Лимбург – предоставил им роскошный просторный дворец бывшего казначея Кристофа де ла Мера на улице Порт-Жон в Бýрже, столице герцогства.
Есть и другая, более любопытная гипотеза: «миссальные картины» служили заместителями-дубликатами настоящих и очень дорогих в то время книг. Дубликаты ставили на аналое для гармонизации пространства, создания медитативного настроя и поддержания молитвенной атмосферы в перерывах между литургиями. Преодолевая земное притяжение, нарисованный миссал парил под сводами собора, как под сводом небес.
Изображение книги, с одной стороны, сближается здесь с иконой, имитируя ее ритуальные функции. С другой стороны, обнаруживает поразительное сходство с современными муляжами товаров на витринах. А еще больше – с картонными копиями в увеличенном масштабе, известными как
В деревянных псевдокнигах словно обыгрывалось само слово «кодекс», в буквальном переводе с латинского (caudex) означавшее кору дерева и давшее название современному книжному формату – в виде блока отдельных листов, прошитых или склеенных со стороны сгиба. Переплетные крышки ранних кодексов изготавливались из древесины. Нарисованные на доске миниатюры невероятной степени правдоподобия вкупе с каллиграфически выписанными строками воплощали универсальный образ Книги, эталон ее формы. И вместе с тем были искусной имитацией, мастерским фейком.
Нарисованный миссал не содержал текст, но создавал контекст: созерцательной сосредоточенности, религиозного благоговения, устремленности к вершинам духа. Этот контекст почти полностью утрачен современностью. Сегодня литургические псевдокниги простирают к нам свои страницы не с храмовых аналоев, а с музейных и выставочных витрин, напоминая дорожные указатели, обращенные в сторону давно исчезнувших городов.
Однако «миссальную картину» по-прежнему хочется потрогать, проверяя на подлинность, и целиком раскрыть, чтобы прочитать текст. Хочется внимательно рассмотреть заставочные миниатюры, аккуратно расправить взметнувшиеся листы и убрать попавшие между страницами кожаные ремешки-застежки. Возникает странный парадокс: книга явно желает, но однозначно не может быть прочитанной. Она навечно зависла в пустоте, в бессловесном вакууме. Словно распахнутая душа, она стремится к небесам, но не воспаряет до Божьей высоты.
Неизвестный мастер Немецкой или Австрийской школы.
Такой же глухой черный фон и такой же резко наведенный свет появятся затем в библионатюрмортах Джона Пето (гл. 1). Только чернота эта будет не космосом, а кромешной тьмой, и книга будет не в предвечном диалоге с Богом, а в ожидании бесславного конца на ближайшей помойке. Пройдет всего каких-то триста лет – для истории это мгновение.
Косплей эпохи Ренессанса
В искусствоведении обсуждается еще и третья версия предназначения литургических псевдокниг. Возможно, их функция проясняется в сопоставлении с анонимным натюрмортом, обнаруженным на оборотной стороне картины с изображением Девы Марии из собрания нидерландского музея Бойманса ван Бенингена. Изящно отодвинутая занавеска открывает взору медный умывальник с тазом для воды, чистое полотенце, стопку книг. В контексте основного сюжета, размещенного на лицевой стороне картины, детали натюрморта трактуются как символы благочестия Девы Марии.