Здесь мы наблюдаем очередной эффект иллюзорности: воспроизведение канона Благовещения в светском антураже, имитацию святости в интерьере частного дома. Умывальник оказывается литургическим сосудом, а самая большая из книг очень похожа на «миссальную картину». Оба предмета не были элементами домашнего обихода – они как бы подражают повседневным вещам, перемещаясь из сакрального пространства в бытовое. Можно сказать, что это
Неизвестный художник.
Создатель натюрморта явно рассчитывал на эффект удивления зрителя, традиционный для живописных обманок. Вместе с тем художник очевидно стремился противопоставить ощутимую реальность смерти и трансцендентную реальность спасения души, обретаемую в стойкой вере. Нарисованный миссал – одновременно и символическое (образное), и физическое (вещное) воплощение возможности вечной жизни. Необходимо добавить, что с XIV века и саму Богоматерь уподобляли Книге, в которой запечатлено Слово Божье. В XVII столетии вышел немецкий трактат, в котором каждый эпизод жизни Девы Марии соотносился с одним из этапов создания кодекса. Зачатие Христа – «вмещение в себя Слова»; рождение Христа – «претворение Слова в плоть». В русской духовной поэзии этот образ фигурирует в стихотворении Симеона Полоцкого «Книга – Девица Мария».
Очевидное сходство с «миссальными картинами» демонстрирует также книга в сцене Благовещения центральной части алтаря Мероде, созданного в мастерской ранненидерландского художника Робера Кампена. Такой же написанный в две колонки текст, так же бабочкой раскрылившиеся страницы, очень похоже оформленные инициальные элементы. Сакральный эпизод представлен в обыденной, домашней обстановке.
Не менее любопытна мотивация появления этих работ. По мнению ряда историков живописи и аукционистов, выставлявших этот лот на торгах, «Натюрморт с книгами, кувшином для воды и тазом» создавался с целью побудить зрителя к подражанию Деве Марии в ее медитативном созерцании и молитвенном чтении. В такой трактовке сцены жития Богоматери служили для верующих ролевыми моделями, образцами благочестивого поведения.
С этим представлением связано несколько имитационных практик, известных с Позднего Средневековья и относящихся к альтернативной истории книжной культуры. Так, с XIV века распространяется обычай пестования – укачивания, пеленания, кормления грудью – деревянных или керамических фигурок младенца Иисуса. В Германии, где обычай имел наиболее широкое распространение, они получили название Christkind («младенец Христос»). В Италии такие куколки входили в приданое невест и назывались bambino («малыш»). Колыбельки с кукольными младенцами всячески украшали и любовно облагораживали. Это было копирование действий Богоматери для возрастания в духовном совершенстве и мистического единения с Господом.
Робер Кампен (мастерская).
Аналогичная трансформация канонического сценария в имитационную практику – превращение портативной поясной книги-бойтельбуха в изысканный светский аксессуар. Живописное изображение такой книги мы уже видели на Изенгеймском алтаре Маттиаса Грюневальда (гл. 4) и видим также в сцене Благовещения алтаря Мероде. Изначально предназначенный для укрепления в вере странствующих монахов, бойтельбух идеально подошел к модным тогда женским платьям с широкими поясами. Примечательна двойственность восприятия и самого бойтельбуха на живописных полотнах. По мнению некоторых искусствоведов, в сценах Посещения Марии (Встречи Марии и Елизаветы) бойтельбух мог наделяться особым – иллюстративно-метафорическим – смыслом, выполняя функцию условного изображения грядущего Младенца, пребывающего во чреве либо завернутого в пеленки. Здесь блистательно показаны и антропоморфность, «человекоподобие» книги, и принцип создания иллюзорного эффекта посредством метафорического переноса. Непосвященный зритель видит только книгу в мешке, не подозревая о сакральном наполнении этого образа.
Неизвестный художник.
Более поздняя разновидность бойтельбуха именовалась